Царь нигилистов 7 (СИ)

— Я бы сначала хотел увидеть доклад.
— Да, конечно. Работаем. Возвращаясь к Штраусу… может их Рождественский повенчает?
— Откажется, — сказал царь.
— Если будет знать, что ты в курсе дела, думаю, что нет.
— Без родительского благословения?
— Зато с царским, — сказал Саша. — Это весомее.
Папа́ задумался и не ответил.
Тем временем обед подошёл к концу.
— У меня к тебе есть одно дело, — сказал царь. — Тебе будет интересно. И ты давно просил. Завтра в десять. Благо суббота.
  
Утром у Зубовского флигеля ждал открытый экипаж. Сели в него втроём: царь с двумя старшими сыновьями.
— Далеко ехать? — спросил Саша.
— Нет, — сказал папа́, — до Александровского дворца. Мы получили первую радиотелеграмму из Иркутска.
— Супер! — сказал Саша.
— Присутствовал граф Амурский.
— Он ещё в Петербурге?
— Нет, вчера выехал в Иркутск.
— Жаль, что не довелось с ним встретиться.
Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский, генерал-губернатор Восточной Сибири, приехал в Петербург ещё в феврале.
Замещать его в Иркутске остался генерал-майор Михаил Семёнович Корсаков.
В прошлом 1859 году граф предпринял путешествие по Амуру и вернулся в Иркутск только в январе 1860-го. Пробыл недолго и отправился в Петербург с проектом разделения губернии.
Восточная Сибирь слишком велика, пусть из конца в конец — 2–3 месяца, железных дорог нет, телеграф в 1859-м только планировался, генерал-губернатор отрывался от дел.
Граф предлагал выделись Приморье в отдельную административную единицу. И просил освободить его от должности до распределения полномочий между начальниками Приморья, Западной и Восточной Сибири.
16 февраля Николай Николаевич был принят царём, пробыл ещё неделю, представил свою записку, и не дожидаясь решения дела, уехал к жене в Париж.
За графом всюду следовал бывший петрашевец Спешнев, который заведовал его путевой канцелярией. Граф ходатайствовал о возвращении бывшему заговорщику потомственного дворянства.
Саша не успел увидеть ни генерал-губернатора, ни петрашевца.
Дело решили совсем недавно 11 мая. К этому времени Муравьёв-Амурский успел вернуться в Россию. Разделение восточносибирского генерал-губернаторства сочли нецелесообразным, зато дали Николаю Николаевичу помощника: того самого Корсакова.
Решение это не казалось Саше оптимальным, край и правда огромный, но он не счёл себя достаточно компетентным, чтобы спорить.
Зато телеграф теперь будет. Хоть на Амуре.
Тёплое весеннее утро. Лёгкий ветер в кронах деревьев. Жёлтые одуванчики и куриная слепота в траве.
На местном телеграфе Саша был в последний раз полгода назад, когда спасали Николу. Тогда был снег и замерзший пруд.
Сейчас гладь пруда отражала лазурное небо, дворец и деревья в ещё свежей майской листве.
В подвал спускаться не хотелось, но папа́ решительно повёл вниз.
— Сколько у них сейчас в Иркутске? — вслух размышлял Саша. — Плюс пять часов, вроде. Три часа дня.
— Ты даже помнишь! — удивился отец.
— Просто примерно представляю, где Иркутск. Послали они геологов на Вачу?
— Спроси! Пока Корсаков отчитался только, что поставили передающую антенну. Мы с Амурским поздравили его с назначением помощником генерал-губернатора. Граф предупредил о возвращении.
Саша набросал телеграмму и отдал служителю.
Ответ пришёл минут через пятнадцать:
«Экспедицию отправили две недели назад».
Царь вертел послание в руках и смотрел, как на чудо.
— Ну, Сашка… я до сих пор поверить не могу, что это работает. Москва… Киев… Варшава… Но Иркутск! Мы же думали, что на следующий год, даст Бог до Тюмени дотянем!
— На остров Сахалин надо довести, — сказал Саша.
— Уже отправили.
И он обнял сына.
— Можно спросить, как там Петрашевский? — поинтересовался Саша.
Царь вздохнул.
— Ладно, спрашивай.
Корсаков ответил не сразу.
  
Глава 15
 
«Буташевич-Петрашевский был выслан в Минусинск», — наконец, пришёл ответ.
— Краткость — сестра таланта, — усмехнулся Саша. — Могу я задать господину Корсакову ещё несколько вопросов?
— Хорошо. Только я сначала прочитаю.
— Разумеется.
'Любезнейший Михаил Семёнович! — написал Саша. — Не будете ли вы столь добры пояснить, за что именно господин Петрашевский был выслан из Иркутска? Какого числа это произошло? Как это случилось?
Да, я хочу подробностей от вас, прежде чем прочитаю их в «Колоколе».
Ваш вел. кн. Александр Александрович'.
И отдал папа́.
— Забавно наблюдать за тем, как ты учиняешь допрос моему генералу, — заметил царь.
— Только с твоего позволения, — сказал Саша. — И, по-моему, я достаточно вежлив. А провинциальные власти, мне кажется, нужно держать в тонусе.
— У Корсакова много заслуг, — возразил папа́. — Он участвовал в экспедициях на Амур, а когда был военным губернатором Забайкалья, в его резиденции в Чите делали срубы и держали необходимые для дома вещи, которые доставляли в новые селения. Он руку приложил к делу освобождения дворцовых крестьян, строил школы и заботился об образовании населения. Мне кажется, это должно тебе нравится.
— Безусловно мне это нравится, мне не нравится высылка Петрашевского. Очень похоже на самоуправство и затыкание рта за критику властей. Так мы посылаем ему вопросы?
— Хорошо, — кивнул царь.
— Тогда сможешь сделать приписку, что-то вроде: «Будь столь любезен ответить на вопросы моего сына, с помощью изобретения которого мы сейчас переписываемся».
Царь усмехнулся и сделал приписку: «Михаил Семёнович, ответь на вопросы моего сына, который не вполне понимает, кто такой Петрашевский, но готов вступиться за любого, в отношении которого с его точки зрения совершена несправедливость».
— Отлично! — улыбнулся Саша. — Хотя, по моему скромному мнению, это Корсаков плохо понимает, кто такой Петрашевский. И насколько преследования Петрашевского бросают тень на династию.
— Не преувеличивай! — сказал папа́.
И отдал записку телеграфисту.
— Всё-таки меня поражает, — добавил царь, — насколько упорно ты заступаешься за ненавистных тебе социалистов.
— Не хочу использовать сибирский климат в качестве аргумента в споре.
Никса усмехнулся, но промолчал.
Ответ пришёл быстрее, чем в предыдущий раз. Видимо, Корсаков понял направление разговора.
«Петрашевский был выслан из Иркутска 27 февраля за постоянные кляузы, ложь, клевету и оскорбления властей. Решение было исполнено полицмейстером Сухотиным».
— Ну, я угадал, — усмехнулся Саша.
— Я прекрасно понимаю иркутские власти, — заметил царь. — Сколько можно? Саша, это крайне скандальный, тщеславный и весьма неделикатный человек, профессиональный сутяжник. Был принят в доме графа Муравьёва-Амурского и обвинял его во всех грехах и в «Губернских ведомостях» и в их частной газете «Амур», более того, жаловался в Сенат. Граф терпел до последнего!
— Значит, это по приказу генерал-губернатора?
— Судя по числу, в его отсутствие. 27 февраля он уже был в Петербурге. Но не думаю, что граф упрекнёт Корсакова за это решение.
— Как интересно! — усмехнулся Саша. — Все неприятности происходят в Иркутске почему-то тогда, когда Муравьёв-Амурский уезжает по делам. Либо в его отсутствие подчинённые творят, что хотят, либо граф даёт им тайные указания, а сам умывает руки.
— Ты зря так о графе Амурском, — заметил Никса. — Даже Герцен отзывается о нём с уважением. Что ты имеешь в виду?
— Иркутскую дуэль, о которой писал листок «Под суд!»
— Да, помню, — кивнул Николай. — Там описаны вопиющие вещи, но непонятно, кем. Письма анонимные.
  
— К сожалению, у Герцена слишком опасно печататься под своими именами, — заметил Саша. — И это упрёк не издателю.
В приложении к «Колоколу» под названием «Под суд!» статья об Иркутской дуэли появилась в ноябре прошлого 1859 года. Саша тогда был слишком занят историей с пенициллином и спасением Николы, чтобы обратить должное внимание на эту провинциальную «бурю в стакане воды», но краем глаза просмотрел, и вот сейчас вспомнилось.