Царь нигилистов 7 (СИ)

«Который для нас нехилые деньги зарабатывает», — подумал про себя Саша, но не сказал вслух.
Царь поморщился.
— Дядя Костя тебе рассказывал про список из 100 выдающихся людей, которых надо перевезти к нам? — пошёл в наступление Саша.
— Да, но я ожидал там скорее увидеть учёных и промышленников, а не капельмейстера.
— Музыканты тоже важны, — возразил Саша, — поскольку улучшают имидж и приносят доходы.
  
— Ты бы ещё бумагомарателей туда вписал…
— Писатель — существо более локальное, чем музыкант. Музыкант интернациональнее. Ему перевод не нужен. Хотя писатель писателю рознь. Как это я про Виктора Гюго забыл! Всё равно от Наполеона бегает.
— С Наполеоном мы пытаемся помириться. Так что никаких Гюго!
— У Штрауса нет таких проблем, — заметил Саша. — С Австрией нас это не поссорит. Ну, будет кататься туда-сюда.
— Я не против, дело в её родителях.
— Проблема легко решается пожалованием Иоганну дворянства.
— За какие-такие заслуги? Дирижирование оркестром?
— Дирижирование бессмертным оркестром Великого Штрауса, которому в начале следующего века поставят золотой памятник в Вене.
— Мы ещё посмотрим, сколько золота на Ваче, и есть ли оно там вообще. Не говоря о Юконе.
— То есть, если оно там есть (пока мы говорим о Ваче), дворянские достоинство у Иоганна в кармане? Обещаешь?
— Обдумаю, как это сделать.
Предварительная дипломатическая работа была проведена. И визит к Смирнитским намечен на субботу 21 мая.
Ей богу, Саша выбирал дату совершенно случайно. Просто ближайшую субботу.
  
Глава 12
 
Накануне пришло известие, что Гарибальди взял Палермо, и папа́ отправил в Неаполь линейный корабль «Гангут».
А Сашино пророчество об объединении Италии начало стремительно осуществляться.
Стояла отличная майская погода, листья деревьев в Павловском парке совсем распустились, по обочинам дороги изредка цвела сирень и желтели в траве первые одуванчики.
Дача Смирнитских располагалась на окраине парка, на 1-й Матросской улице.
От музыкального вокзала минут 15 пешком. От дворца дяди Кости вполовину меньше.
Как всегда, Саша не поленился навести справки о хозяевах. Списался с другом Штрауса графом Соллогубом, поспрашивал.
Мать семейства Евдокия Иоакимовна Смирнитская — главная противница брака дочери с иноземным музыкантом — была не то, чтобы аристократкой. Урождённая Евдокия Горохова — дочка откупщика. Так что Саша подозревал, что никакая она не «Иоакимовна», а простая «Акимовна».
Муж её Василий Николаевич Смирнитский и правда был природным дворянином, но, судя по всему, не богатым, раз женился на купеческой дочери.
И не очень родовитым. Отец Ольги Василий Смирнитский вместе с её дедом Николаем был занесён в третью часть родословной книги Харьковским дворянским собранием. Восьмиклассное дворянство, из первых восьми классов «Табели о рангах». Основатель рода дослужился до майора при Екатерине Алексеевне. Сейчас он бы вообще не имел права на потомственное дворянство, после указа папа́ от 1856-го — дворянство дают, начиная с полковника.
В общем, не бог весть, не Рюриковичи, не боярский род, не титулованное дворянство, даже не столбовое.
Было бы с чего чваниться!
Быстро же он научился применять к людям местные критерии!
Дача, к которой подъезжал открытый экипаж с Сашей и Николаем, была очевидно построена на откупные деньги, а никак не на офицерское жалованье.
Смотрелась солидно, хотя была бревенчатой: двухэтажная, с двумя портиками и колоннами. Резная ограда балкона на втором этаже. Напоминала избушку Никсы в Петергофе, но, была, пожалуй, побольше.
Только Николай и смог сделать мероприятие возможным. На правах совершеннолетнего он мог мотаться примерно везде, по крайней мере, в окрестностях Петербурга, и брать с собой младшего брата без сопровождения гувернёров. Над Никсой, конечно, был Строганов, но контролировал не столько передвижения, сколько бюджет.
К тому же подвернулся подходящий случай: именины дяди Кости и его маленького сына Константина. Сам бог велел ехать в Павловск поздравлять, куда братья после Смирнитских честно собирались.
Так что, когда Саша перед выездом надевал ордена, Гогель не особенно удивился. Посмотрел, конечно, вопросительно, но Саша объяснил:
— У Константина Николаевича сегодня именины, Григорий Фёдорович.
И гувернёр удовлетворился.
Никса тоже был при орденах, что твой Леонид Ильич.
Они спрыгнули на землю и вошли в ворота.
Чета Смирнитских встречала внизу у лестницы. По своему статусу, братья могли не предупреждать о своём визите, но Саша великодушно предупредил.
Подполковник Василий Смирнитский был сед, но подтянут. На груди у него красовался орден Святой Анны Третьей степени с бантом. Это та Анна, которая в петлице.
С бантом — значит, за боевые заслуги. Саша уже выяснил, что боевые заслуги заключались в подавлении Польского восстания.
И орден Святого Владимира Четвёртой степени.
Саша не удержался и посмотрел на это, как на дерьмо.
Матушка Ольги Евдокия Иакимовна не отставала от супруга.
Тщательно одетая, причёсанная, с кружевной наколкой на голове, бриллиантами в ушах и перстнями на маленьких пухлых пальчиках, в светлых кружевах и шелках, она пыталась выглядеть королевой.
Саша посмотрел на брюлики с тем же выражением, как на ордена её супруга.
Хозяева изысканно поздоровались по-французски, Никса ответил на том же языке, с лёгкой полуулыбкой, как во время менуэта.
— Здравствуйте, господа! — сказал Саша по-русски. — Прошу меня извинить, но при общении с соотечественниками я предпочитаю родной язык. Если же вы его знаете примерно на уровне пушкинской Татьяны, можно будет попросить моего брата цесаревича немного помочь с переводом.
— Нет, — смирилась хозяйка, — мы понимаем.
— Отлично, Евдокия Акимовна! — похвалил Саша.
Смирнитская, может, и заметила намеренное упрощение своего отчества, но вида не подала.
Они поднялись на второй этаж, в гостиную.
Там за роялем сидела девушка, немного похожая на Евдокию Акимовну, но очень скромно одетая во всё чёрное, словно назло матери. Она была скорее некрасивая, широкоскулая, курносая с неправильными чертами лица, но улыбнулась, вставая навстречу царевичам, и на щеках появились очаровательные ямочки.
Подоспел подполковник и представил:
— Ваши Императорские Высочества! Это моя дочь Ольга Смирнитская.
Высочества сдержанно кивнули.
Рядом с роялем стоял герр Штраус собственной персоной. Маменькин сынок как-то ухитрялся быть принятым в доме Смирнитских, несмотря ни на что.
Хозяин, кажется, не был уверен, надо ли представлять знаменитого музыканта, но Саша избавил его от сомнений.
— С маэстро мы знакомы, — сказал он.
Дорогих гостей посадили за стол, подали чай. Разговор зашёл о горячей новости про Гарибальди и Палермо.
— Саша предсказал это год назад, — сказал Никса. — Он сказал, что как только имя Гарибальди прогремит, начнётся объединение Италии.
Говорили по-русски, Ольга шёпотом переводила Штраусу.
— Мы наслышаны о вашем удивительном даре, — сказала Евдокия Акимовна.
— Италия объединится? — спросил Василий Смирнитский.
— Да, — кивнул Саша. — Думаю, осталось несколько лет.
— Австрия потеряет Венецию? — спросил Штраус по-немецки.
— Да, господин Штраус, — сказал Саша. — К сожалению, Венеция отойдёт к Италии. Я мало могу повлиять на события, я только вижу. Надеюсь то пророчество, которое я сделал лично вам, немного компенсирует горечь от потерь вашей родины.
— Про то, что маэстро проживёт ещё сорок лет, и ему поставят золотой памятник? — спросила старшая Смирнитская.
  
— Да, именно, — улыбнулся Саша, — примерно сорок лет. — И памятник не один. Я вспомнил, что здесь, в Павловске, тоже будет памятник. Правда, бронзовый. И мне кажется, что это не есть правильно. Как ты думаешь, Никса? Давай тоже сделаем золотой?