Кроличья нора (СИ)

— Да и ты тоже, — ухмыльнулся я. — Глаза у тебя добрые.
— Чё… — тут же напрягся он, потому что вокруг глаз у него ещё не рассосалась синева.
— Да ладно, не психуй, чё такого? Пацанская тема. Шрамы типа украшают. Ты ж сам неправ был, девчонку обидел. Нехорошо.
— Слышь, — обозлился он. — Не начинай, а?
— Просто хочу все точки расставить раз и навсегда. Девочек своих я люблю и всегда защищаю.
  
— А я откуда знаю, кто твоя, а кто не твоя.
— Сань, они все мои, — подмигнул я и хлопнул его по плечу. — Ты вроде не говнистый чувак. А это, скажу прямо, большая редкость, когда батя большая шишка.
— Да и ты вроде не такой, как Рожок трепал.
— Вот видишь, — улыбнулся я. — Ты и сам в людях разбираешься, без чужих подсказок. Ладно, пошёл я, мне ещё надо со скуфами тёрки закончить.
— Давай, — ухмыльнулся он. — Этого, который жаба, ты неплохо так заземлил…
— Кто бы говорил, — заржал я. — Он там над осколками рыдает, слёзы льёт.
Я вернулся в винную комнату. Гагарин сидел злой, как волк, а Нюткин, схватившись за голову, стоял над разбитым вином.
— Я хочу миллион, как базу, — сказал я. — Вне зависимости от результата. Это за риск. Помощь в поступлении в крутой вуз на юридическую специальность, по окончании всевозможные специализации и включение в различные президентские программы и в управленческий резерв. Ну, и гонорар, который будет зависеть от результатов моей деятельности. По-моему, справедливо.
— А губа у тебя не треснет? — мрачно пророкотал Гагарин.
Нюткин посмотрел на него, на меня, потом снова на него и снова на меня.
— Сергей, давай двигаться постепенно и поступательно, — сказал он. — Ты ещё ничего не сделал, а требуешь уже много.
Гагарин прожигал меня взглядом, и я явственно представил, как Нюткин его обрабатывал. Говорил, мол, не надо сейчас так явно давить, лучше договориться, наобещать всего с три короба, а потом придумаем, как его слить. Нам надо, чтобы он действительно выкладывался, значит, нужен стимул. А вот когда дело будет сделано, там и решим, что дальше.
— Но рисковать-то я должен уже сейчас, — пожал я плечами.
— Ну, а как ты хотел? Наоборот? Никакого риска и полный набор благ? Так что ли? Давай, ты начнёшь выполнять наши задания, и по мере выполнения мы придём к взвешенной позиции. Нам же надо товар лицом посмотреть? Надо. Поэтому давай начнём. И начнём мы с «РФПК Инвест». Это компания, к которой ты трудишься, правильно я понимаю?
— Курьером, — пожал я плечами.
— Вообще-то курьер, прямо скажем, не слишком высокая позиция, чтобы требовать сразу миллион.
— Но мне доверяет руководство, — усмехнулся я.
— Замечательно, замечательно, — кивнул Нюткин. — Поэтому поступим следующим образом. Нам нужны бухгалтерские документы. Начнём с перечня имущества и с годовых балансов. Если сможешь что-нибудь раздобыть в ближайшее время, тогда и будем обсуждать твои гонорары и степень партнёрского участия. Устраивает тебя такой вариант?
Я помолчал, как бы оценивая предложение.
— Есть в этом какой-то подвох, мне кажется, — прищурился я.
— И в чём же этот подвох?
— Не знаю, надо прикинуть. Обдумать всё.
— Это правильно, — улыбнулся Нюткин, — обдумывать всегда надо. Только недолго. Пары минут тебе хватит?
Наши взгляды встретились. Я заглянул в его мутные воспалённые глаза, а он в мои чистые и уверенные карие очи.
Ясные, светлые глаза вижу я в сияньи дня,
Не кори меня, где веселье — там слеза…
В общем, посмотрели мы и решили, что ладно, окей. Попытаемся. Ну, а Гагарин затаил злобу, разумеется. А это означало, что при первом же удобном случае, он вопьётся мне в горло. Значит, нужно было гасить его раньше, чем он посчитает, что его время пришло. Не привыкать.
* * *
Выйдя из особняка Нюткина, я двинул прямиком к Давиду. Позвонил и уточнил, на месте ли он. В офисе его не было, но он пообещал подъехать. Я прибыл чуть раньше и, пока ждал босса, набрал номер Насти. Никто не ответил. Ну, ясно… что ничего не ясно.
Вскоре подъехала супертачка Давида. Он вышел и пошёл к офису, сопровождаемый двумя крепкими молодцами. Походка его была вальяжной, барской. Головой он не крутил и шёл, как ледокол, только вперёд.
— Давид Георгиевич, — окликнул его я.
Он остановился и медленно обернулся, демонстрируя царственную грацию. Я усмехнулся. Давид ничего не сказал, просто молча ждал, пока я подойду.
— Чего кричишь на всю улицу? — нахмурился он.
— Добрый денёчек. Может, пройдёмся? Погода вон какая.
Погодка действительно была неплохой. Голубое небо, солнце, тонкий слой свежего ночного снега.
— Тепло, хорошо, — улыбнулся я.
— Что это за идея? — нахмурился он. — Думаешь, у меня в кабинете прослушка?
— Нет, я без задней мысли, — пожал я плечами. — Вы что вообще не гуляете никогда? Это ж для здоровья полезно.
— Пойдём в офис, — сумрачно кивнул он, будто опасался солнечных лучей, как киношный упырь.
В офисе он повесил пальто в шкаф и подошёл к кофейному аппарату.
— А почему у вас секретарши нет? — спросил я. — И приёмной.
— Я же не доктор, — пожал он плечами, — чтобы на приём ко мне ходить. А кофе я и сам себе сделать могу. Хочешь, и тебе сделаю?
— Хочу, спасибо. Это типа либерализм такой, не пойму? Или коммунизм?
— Нет, просто практический подход. Зачем кого-то заставлять делать то, что можешь и сам? Показное барство не для меня. Ты какой пьёшь?
— Чёрный, без молока и без сахара.
— Американо что ли?
— Нет, если можно эспрессо. Всё-таки не понятно…
— Что тебе не понятно? — нахмурился он.
— Как в одном человеке уживается такое властолюбие и это вот «зачем кого-то заставлять»?
— Властолюбие неправильное слово, — поморщился он. — Те, кто любит власть, как правило, не могут её удержать.
— А вы, стало быть, не любите её? — прищурился я.
— Я ею пользуюсь, как инструментом. А любят и ненавидят пусть девицы из любовных романов. Ты же не девица из любовного романа?
— У меня власти нет, — пожал я плечами, — так что не обо мне речь.
— Раз спрашиваешь, значит размышляешь. А раз размышляешь, значит прикидываешь на себя. Рассказывай, что у тебя?
Он протянул мне чашку на блюдце, взял свою и уселся в кресло. Я сел напротив него.
— Вчера посетил Кашпировского.
— Зачем? — сдвинул брови Давид.
— Хотел узнать, что он сказал на допросе.
— И?
— Я раньше ментов прибыл. Может, и к лучшему. Он испугался, думал я добивать его пришёл.
— И? — снова спросил Давид и сжал губы.
— Вроде развеял его страхи. Он решил, что ему всё это привиделось.
— Сомневаюсь… Почему мне не сказал?
— Проявил инициативу, — пожал я плечами. — Так-то не вам же светит обвинение в покушении. Второе уже, кстати.
— Должен был мне сказать, — пристально глядя на меня, произнёс Давид холодным тоном. — Обязан.
— Хотите честно, Давид Георгиевич?
— Попробуй, — ответил он, по-прежнему тяжело на меня глядя.
— Да как-то это очень уж походило на подставу.
— Что-что?
— Так же, как в тот раз с этими узбекскими деньгами. Чистая подстава. Так и с Кашпировским. Неизвестно что там в шприце, дежурный врач, появившийся в самый неподходящий момент.
— А это врач был? — холодно спросил Давид.
— Наверное. Но дело не в его персоне, а в том, что проверочки ваши могут мне дорого стоить. Вот я и пошёл к Кашпировскому.
— И что он тебе сказал?
— Сказал, что узбекские сомы ваших рук дело. На смертном одре человек же не врёт обычно, да?
— Вот сукин сын, — покачал головой Давид. — Я про тебя, Сергей. Ну и сукин ты сын, а? Переговорщик! Слишком ты хитрый, парень. Я бы, честно говоря, ни капли не удивился, если бы ментовским «Второгодкой» именно ты оказался. Ты у Руднёва небось и про «Второгодку» спросил?
  
— Спросил, — кивнул я.
— А он что ответил?
— Сказал, мамой клянётся, не он.