Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

— Салама, — мое сердце пропускает удар, когда он произносит мое имя. Все мягко и тепло. — Я хочу это сделать.
Ну, если он хочет, шепчет мне моя глупая сторона, то пусть.
— Если только я тебя не раздражаю, — торопливо говорит он, его лицо охвачено паникой. — Извини, я даже не понял...
Я быстро качаю головой.
— Нет, не раздражаешь. Клянусь.
Он нерешительно улыбается, и все тревоги вылетают из моей головы.
  
Мы идем бок о бок, наши шаги эхом разносятся по гравию, звуки усиливаются для моих ушей. Шелест мертвых листьев, печальные крики птиц на голых ветвях и слабые споры людей, стоящих возле своих домов. Я слышу каждый его вдох, и мое сердцебиение оглушительно для барабанных перепонок.
Смотрю на свои руки и вижу пятна красного пигмента на моей коже. Красные, как кровь Самары. Я сдерживаю крик, потому что уверена, что мыла руки. Я потратила на это десять минут. Когда я снова смотрю, краснота исчезла, но звуки вокруг меня все еще кричат: убийца.
— Салама, — голос Кенана прорезает крики, и я останавливаюсь, резко вдыхая воздух.
Оглядываюсь и понимаю, что сижу на земле, а Кенан стоит передо мной. В складках между его глазами застыло выражение страха.
За меня, осознаю я.
— Салама, с тобой все в порядке? — он приседает рядом со мной. — У тебя что-то болит?
Я не доверяю своему голосу, поэтому качаю головой. Он на одном уровне со мной и так близко, что я чувствую слабый запах лимонов от него. Или, может быть, мне это тоже кажется.
— Тогда что это?
Оглядываюсь, ища Хауфа, и нахожу его в нескольких шагах позади Кенана. Его ухмылка резкая, удовлетворенная сегодняшним происшествием. Я закрываю глаза, желая, чтобы он ушел. Его присутствие — якорь на моей груди, погружающий меня все глубже и глубже, напоминание о том, что я сделала. Обо всем, что я потеряла и когда-то потеряю.
Несколько разрушенных зданий выстроились вдоль тихой дороги. Это всего в нескольких минутах от моего дома, и прямо сейчас мы с Кенаном одни, стоим на коленях у обломков.
Но Хауф все еще здесь, и я не могу думать ни о чем, только о том, что я наделала. Кровь отливает от моего тела, и я быстро говорю:
— Скажи мне что-нибудь хорошее.
Кенан немного отстраняется, замешательство усиливается.
— Что…
— Кенан, пожалуйста, — умоляю я и снова бросаю взгляд на него. — Пожалуйста.
Он смотрит туда, куда я смотрела, но он не видит Хауфа. Я смотрю на Кенана, изучая его черты, и бормочу себе под нос:
— Маргаритки. Сладкие маргаритки. Белые лепестки. Желтые серединки.
Щеки Кенана впалые. Это признак недоедания, но я уверена, что даже если бы он был здоровым, эти скулы выглядели бы так, будто могли бы порезать меня, если бы я к ним прикоснулась. Он оглядывается на меня, и я вижу, как он борется с собой, чтобы не задать миллион вопросов, вертящихся у него на языке.
Наконец, он делает глубокий вдох и говорит:
— Мой любимый фильм студии Ghibli — «Небесный замок Лапута». Он заставил меня по-другому взглянуть на мир. В нем так много магии, Салама. Мальчик с мечтой увидеть парящий остров. Девочка, последняя из своего народа. Как эти двое детей могут спасти мир от злых амбиций властолюбивого человека. В нем есть роботы, магический амулет и одна из лучших финальных песен.
Он тихо смеется, потерявшись в собственных словах. Мое дыхание замедляется, и я слушаю, что он говорит. Не помню, когда я последний раз смотрела «Небесный замок Лапута», но я до сих пор отчетливо вижу, как он разыгрывается у меня в голове.
— Есть сцена, — продолжает Кенан, — где Пазу и Сита стоят на вершине воздушного корабля, и наступает ночь. Даже анимированное небо... бесконечно. И они говорят о своих страхах и о том, как череда неудачных событий заставила их встретиться. Мне было всего десять лет, когда я впервые посмотрел ее, но эта сцена поразила меня, как никакая другая. Это была история о детях того же возраста, что и я, которые были напуганы, но все равно поступали правильно. Она заставила меня захотеть быть смелым. Заставила меня захотеть рассказать свои собственные истории. Создать свои собственные миры. И я подумал, что, может быть, однажды у меня будет свое собственное приключение, и я встречу свою Сит.
Он все это время смотрел на меня, но я не думаю, что он меня видит. Его глаза приобрели сказочный блеск, и я очарована умиротворением, которое нарисовали слова на его лице.
Мир вокруг нас затих, единственным звуком, который шелестел между нами, был ветер. И вот так моя паника утихает, и я хочу, чтобы мы могли остаться здесь, сидеть на земле вечно, окруженные убежищем, которое создали его слова.
Но затем его взгляд становится острым, и когда он наконец видит меня, его щеки розовые, как гвоздики. Он бледнее меня и не очень хорошо скрывает свои эмоции.
Он прочищает горло, и чары развеиваются.
— Это было что-то хорошее?
Я киваю и удерживаю этот момент, пряча его в своем сердце, чтобы вернуться к нему, когда вернется печаль.
Он улыбается.
— Хорошо.
Мы встаем и продолжаем идти. Я благодарна, что он не спрашивает, что случилось, но молчать кажется неправильным.
— Ты получил то, что хотел? — киваю в сторону его камеры.
— О, да. Я записал жертв снайпера, и была одна семья, которая не хотела, чтобы их лица были размыты. Они хотят, чтобы правда была яркой.
У меня в животе пустота. Он записал жертв снайпера. Я думала, что точно проверяю, находится ли он поблизости, но, с другой стороны, я была на адреналине и нервах, поэтому могла легко его не заметить.
— О, — говорю я небрежно. — Что именно ты заснял?
Он качает головой.
— Я взял интервью у семьи в другой комнате, когда вошли жертвы снайпера. К тому времени, как я добрался туда, я не мог пройти через море тел и не хотел быть у кого-то на пути. Ближе всех ко мне был доктор Зиад, поэтому я записал его и его пациента.
Моя грудь расширяется от облегчения, но чувство вины омрачает каждый мой вздох.
— Но я видел, как ты спасала жизнь той девочки, — говорит он с благоговением. — Поднял глаза и увидел, как ты зашивала ей шею. Пуля прошла навылет, верно?
Я стараюсь не колебаться.
— Да.
Мой дом за следующим углом, в десяти футах.
— Ты спасла жизнь ее отца, спасая ее, — говорит он, к счастью, не замечая стыда, который я пытаюсь стереть со своего лица. Но в его тоне есть что-то, что заставляет меня взглянуть на него, и когда я это делаю, он выглядит почти испуганным. Это исчезает, когда наши глаза встречаются, и он улыбается своей доброй улыбкой. — Ты потрясающая.
Комплимент ощущается во рту как привкус цианида, и я глотаю слезы. Боже, я этого не заслуживаю. Я не заслуживаю его доброты или его мечтаний.
— Мы на месте, — говорит он, и в поле зрения появляется моя синяя дверь.
Я достаю ключи, руки немного трясутся.
— Эй, послушай, — говорит он, и я смотрю на него, быстро закрывая лицо. — Я помню, ты упоминала, что Лейла на седьмом месяце беременности, да?
— Да, — медленно говорю я.
Он проводит рукой по волосам, внезапно смутившись.
— Я знаю, что мы виделись вчера. Но я хотел бы верить в альтернативную вселенную, где это, — он жестом показывает между нами, — сложилось бы потрясающе. Если тебе или ей что-то нужно, пожалуйста, скажи мне.
Мои ресницы трепещут.
Когда я ничего не говорю, он продолжает, еще более взволнованно, чем когда-либо:
— Тем более, знаешь, могут быть снайперы или что-то в этом роде, и Лейла не должна ходить за продуктами в ее состоянии. И ты тоже...
— Спасибо, — перебиваю я, и он облегченно вздыхает. — Но Лейла все равно не выходит из дома.
  
Он хмурится.
— С ней все в порядке?
Я киваю, теребя ключи.
— В октябре прошлого года у нас был ближний контакт со снайпером. Лейла возвращалась из супермаркета. На самом деле, прямо там… — показываю на конец пыльной дороги, где стоит огромный электрический столб, сломанный пополам, его металлическая оболочка блестит в дневном свете. Ржавая кровь покрывает тротуар под ним. — Снайперы начали стрелять. Она была там не одна. В тот день погибли три женщины и один мужчина. Лейла и еще один ребенок были единственными выжившими. Она пряталась под случайным куском мусора, пока не стало безопасно, — делаю глубокий вдох. Ужас, который я испытала в тот день, когда услышала, что в нашем районе находится военный снайпер, был беспрецедентным.