Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

Ам откидывает назад ее волосы.
— Я здесь, Самара. Не волнуйся. С тобой все будет хорошо.
Нур проходит мимо меня, и я кричу ей, чтобы она принесла мне импровизированное устройство для сдачи крови.
— Закончи швы, — говорю я ей, когда она дает его мне, и она берет на себя управление.
Ввожу тонкую иглу в свою вену, а другую — в вену Самары. Моя кожа достаточно прозрачна, чтобы вены были видны без выдавливания, как и ее кожа. Я смотрю, как моя кровь ползет по тонкой трубке до Самары и молюсь, чтобы этого хватило, чтобы исцелить ее. Чтобы искупить ту ужасную вещь, которую сделала. И ту ужасную вещь, что собираюсь сделать.
  
— Все сделано, — говорит Нур, вытирая руки о свой лабораторный халат. — Она будет жить, insh’Allah28.
— Спасибо, — говорю я, но она меня не слышит, уже убегая помогать другому врачу.
У меня начинает кружиться голова, поэтому я вытаскиваю иглу, прежде чем упаду в обморок. Я на собственном горьком опыте поняла, когда достаточно — значит достаточно.
Я поворачиваюсь и смотрю на Ама, который с любопытством смотрит на меня. Его неприязнь ко мне все еще есть, но есть и что-то еще. Благодарность. Хотя он изо всех сил старается это скрыть.
Во рту пересохло, но я заставляю себя говорить.
—Ты получишь лодку для меня и Лейлы. И это будет не четыре тысячи долларов.
Он резко смеется.
— С чего ты взяла, что я сдержу свое слово? Ты уже спасла ей жизнь. Если только ты не думаешь перерезать ей горло. Но, с другой стороны, меня это не удивит после того, что ты сделала. Что, по-твоему, сказал бы доктор Зиад, если бы узнал об этом?
Моя грудь болит от этой мысли. Заталкиваю оскорбления Ама в самые темные уголки своего сердца. Я стану трусихой, если это значит помочь Лейле выбраться живой.
Киваю на швы на шее его дочери. Ее черные волосы спутались, прилипнув к крови на лбу.
— Тебе нужны лекарства.
Он недоверчиво смеется.
— И ты дашь их мне, только когда я обеспечу тебе лодку.
— Мы обеспечим тебя достаточным количеством антибиотиков, чтобы не допустить инфекции, но панадола мы сможем дать только столько. Он нужен всем здесь. Я могу дать тебе больше, чем больница. И поверь мне, Самаре они понадобятся. Эта боль не исчезнет легко.
Мне придется пожертвовать двумя коробками Панадола, которые я приберегла для себя и Лейлы. Но пока мы доберемся до Германии, это не имеет значения. Ничто не имеет значения.
Его челюсть сжимается, выражение лица все еще кривое.
— Ты не можешь просто взять два свободных места. Для поездки туда нужны деньги. Я же говорил тебе, что нам нужно подкупить каждого охранника на десятках границ отсюда до Тартуса.
На минуту задумываюсь. Он прав. Дорога усеяна границами, где солдаты, расквартированные там, могут утащить кого угодно.
Я выпячиваю подбородок.
— Дам тебе золотое ожерелье вместе с тысячей долларов. Ожерелье стоит около тысячи долларов. Это сработает?
Я была с мамой, когда мы купили его как часть приданого Лейлы.
Он поджимает губы, размышляя.
— Да.
На кровати дыхание Самары медленно хрипит, и я проверяю ее сердцебиение, чтобы обнаружить, что оно возвращается к норме.
— Моя кровь теперь течет по ее венам, — говорю я тихим голосом. Тошнота тугая и тяжелая на моем языке. Побочный эффект от сдачи своей крови. — Я часть ее. Ты мне должен.
Он тяжело садится на пластиковый стул и берет маленькую руку Самары в свою грубую руку.
— Будь здесь завтра в девять утра с деньгами и золотом, — он останавливается и смотрит на меня, наполовину не веря. — Я не должен был недооценивать тебя, Салама. Ты более жестока, чем кажешься.
Я прижимаю руку к проколу в локтевом сгибе.
— Никто об этом не знает.
— Очевидно.
— Оставайся здесь. Я принесу тебе антибиотики.
Он невесело смеется.
— Я не оставлю свою дочь, Салама. Не тогда, когда ее жизнь в твоих руках.
Ухожу, быстро вытирая слезы, наворачивающиеся на глаза, и прижимаю дрожащие руки к груди.
Что я наделала?
Прежде чем вернуться за лекарствами, я мою руки. Я тру, пока краснота уже не кровь, а раздражение, поскольку моя кожа протестует от дискомфорта.
Затем, оставшись одной в крошечном складе, я схватилась за живот и опустилась на пол. Моя дрожь не прекращается, а слезы, вызванные огромной виной, затуманивают зрение. Что бы сказала мама? Хамза? Мой брат, который должен был стать ординатором в этой больнице?
Использовала жизнь маленькой девочки в качестве залога. Я рисковала ее жизнью.
— Ты сделала то, что должна была сделать, — говорит Хауф позади меня. — И это сработало. Хамза поймет. И даже если бы он этого не сделал, сейчас опасные времена. Тебе нужно жить.
— Самара могла умереть, — заикаюсь я. — На моей совести должно было быть убийство невинной девочки.
— Но она не умерла, — указывает Хауф. — Она жива, и у тебя есть лодка. Теперь вставай, вытри нос и дай Аму его антибиотики на сегодня. Это все для Лейлы, помнишь?
Лейла. Поймет ли она? Или ее переполнит ужас? Я никогда не смогу ей сказать. Хауф топает ногой.
— Тебе нужно уйти. Если об этом станет известно, что, по-твоему, сделает доктор Зиад? Твоя репутация будет запятнана.
Когда я передаю Аму таблетки антибиотика, он качает головой, словно все еще не может поверить в то, что произошло. Я тоже не могу. Я чувствую себя зрителем, парящим вне моего тела, наблюдающим, как мои мышцы двигаются сами по себе.
Я спешу обратно в свою кладовую, проходя мимо доктора Зиада, который улыбается, и мой стыд усиливается. Меня не должны пускать сюда. Мне не должны доверять жизни людей.
Одна в убежище затхлого склада, я тихонько рыдаю, складывая оставшиеся лекарства.
— Маргаритки... Да... маргаритки... сладко... сладко пахнущие… — мой голос срывается, и слезы капают на пол у моих ног, когда меня осеняет ужасное осознание.
Я могу сбежать из Сирии. Мои ноги могли бы коснуться европейских берегов, волны моря могли бы плескаться о мои дрожащие ноги, а соленый воздух покрывать мои губы. Я была бы в большей безопасности.
Но я бы не выжила.
  
Глава 13
 
Когда моя смена заканчивается, я нахожу Кенана, стоящего у главного входа, который возится со своей камерой с сосредоточенным взглядом на лице. Я останавливаюсь, чтобы полюбоваться им - выражением, в котором нет беспокойства, боли или стыда. Оно напоминает мне о поздних весенних днях. Что-то в том, как он стоит там так небрежно в своем шерстяном свитере, вызывает то самое ноющее чувство в моем животе из-за возможной жизни, которую у меня украли. У нас.
В той жизни я бы здесь тренировалась, а он бы ждал меня на ступеньках больницы, рисуя в своем альбоме. Он бы угощал меня выпивкой в Al-Halabi Desserts и рассказывал бы мне о странном японском городке, куда он хочет нас перевезти. Он бы научил меня нескольким японским иероглифам, посмеиваясь над моим неловким произношением. Но он был бы терпелив, пока я не произнесу их правильно, гордо улыбаясь мне. Он бы проверял меня на моем следующем экзамене по фармакологии. Но мы бы быстро отвлеклись, вступив в другой разговор. Я бы рассказала ему об историях, которые у меня в голове, вдохновленных Studio Ghibli. Что я тоже нахожу в нашем мире немного магии и усиливаю их в своих историях.
— Эй, — говорю я, и он подпрыгивает, но улыбается, когда видит меня. — Что-то не так? Тебе что-нибудь нужно?
— Нет, я в порядке. Твоя смена закончилась?
— Да?
— Хорошо, — он выпрямляется, и мне приходится немного запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я отведу тебя домой.
  
Боже мой.
— Тебе не обязательно этого делать.
Он качает головой.
— Все в порядке.
— Тебе не нужно продолжать отплачивать мне за спасение Ламы. Проводить меня домой означает, что ты проводишь больше времени на улице. В качестве мишени.
Мои ладони начинают потеть от того, как он смотрит на меня. Как будто он отключился от всех, и я здесь одна