Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

— Кенан, который час? — говорю, отвлекаясь, когда мельком вижу себя в зеркале. Боже, я выгляжу ужасно. Хватаю свой лабораторный халат, спешу на разрушенный балкон и выглядываю наружу. Кенан снял одеяло, чтобы впустить ветерок, а свежий воздух — это то, что нужно моему перегретому телу.
— Это безопасно? — надеваю лабораторный халат. — Снайперы есть? Я беспокоюсь о Лейле. Лучше бы она была в порядке. Кенан, который час? У меня смена в больнице, — щелкнула пальцами за спиной, чтобы привлечь его внимание, одновременно наблюдая за дорогами снаружи. Они полупустые, и, похоже, никто не пытается спрятаться на крышах.
  
Я понимаю, что Кенан уже довольно долго ничего не говорил. Обернувшись, вижу, как он потягивает свой чай, наблюдая за моей вспышкой с удивленным взглядом.
— Почему ты мне не отвечаешь? — требую я. Он делает еще один глоток и ставит кружку на пол.
— Ты не дала мне шанса с твоими монологами. Это было слишком забавно, чтобы всё остановить, — ухмыляется он.
— Рада, что тебе это нравится, — взглядом я пускаю в него молнии. Он совсем не выглядит смущенным.
— Ты всегда такая?
— Такая? — повторяю я, приподняв бровь.
— Паника с намеком на желание всё контролировать?
— Почти каждый день.
— Это хорошо, — говорит он, все еще ухмыляясь, и я не знаю, сарказм это или нет. Он не звучит саркастично. В любом случае, у меня нет времени анализировать его тон или мимику.
— Ладно. Мне нужно идти сейчас. Снаружи есть снайперы? — крепче затягиваю сумку на плече. Ненавижу, что чувствую себя неловко из-за того, как я выгляжу, с моими потрескавшимися губами и помятым хиджабом.
— Откуда мне знать? — говорит он. — Они всегда меняют своё время. ССА иногда их оттесняет.
Вздыхаю. Придется импровизировать.
— Ладно, я справлюсь, — говорю я нерешительно и иду к двери.
Он поднимает руку к дверному проему.
— Куда ты собираешься идти?
— Э-э, домой?
— Ты правда думаешь, что я отпущу тебя одну? Когда там могут быть снайперы?
— У тебя есть секретный невидимый самолет, на котором я могу полететь?
— Ха-ха. Я пойду с тобой, — говорит он, надевая куртку.
— Нет, не пойдешь. Ты нужен своей сестре.
— Извини, ты моя мать? — возражает он. — Я принимаю свои собственные решения, большое спасибо. Идем.
— Ты не можешь… — начинаю я, вскидывая руки для выразительности.
— Юсуф может позаботиться обо всем, пока я не вернусь. Он не неумеха.
Он не дает мне возможности ответить, прежде чем выходит за дверь.
Черт возьми! Теперь мне нужно беспокоиться о его жизни и о том, будет ли его душа на моей совести.
Юсуф вышел из своей комнаты, застенчиво взглянув на меня, прежде чем сесть рядом с Ламой.
— Позаботься о ней, ладно? И о себе, — говорю я. Он кивает, и я игнорирую боль в животе при виде его рваной рубашки и истощенного тела.
Кенан должен уехать, решаю я, прежде чем эти дети похоронят и своего брата.
Я выглядываю наружу, в равной степени радуясь и боясь увидеть, как на нас светит солнце. С одной стороны, оно согревает от последних следов зимы, а с другой — создает идеальные условия для снайперов.
Несколько мужчин стоят перед зданием Кенана, держа в руках щербатые кружки с чаем, увлеченно обсуждают что-то, в то время как несколько детей носятся вокруг, возбужденно крича. Я даже слышу несколько смехов и хватаюсь за этот кусочек невинности, который все еще жив и борется, надежно пряча его в своем сердце.
Рыхлый гравий хрустит под нашими ботинками, когда мы идем к моему дому. Мы проходим мимо захудалой пекарни, которая все еще работает. Снаружи длинная очередь, люди греют руки и плотно закутываются в пальто. Они терпеливо ждут, хотя в их глазах есть нервозность, все они беспокоятся, что хлеб закончится, и им придется вернуться к своим семьям с пустыми руками.
С каждым шагом я прихожу к согласию с решением, которое приняла вчера вечером. Окутанной тьмой и освещенной слабым светом свечи, это было легко сделать. Это был секрет, который я могла прошептать себе. Но теперь, в ярком солнечном свете, который обнажает мою душу, это кажется вечным пятном стыда.
Я смотрю на высокую фигуру Кенана. Даже мешковатая куртка не может скрыть острые края его локтей или его костлявые руки. Он не должен выглядеть так. Он, его братья и сестры должны быть здоровы, в безопасности и счастливы. Он должен работать над своим японским и пытаться попасть в Studio Ghibli.
Он не может оставаться здесь.
— Ты действительно останешься в Хомсе? — шепчу я. — Ты действительно собираешься умереть здесь?
Он останавливается, оборачивается и смотрит на меня с удивлением.
— Я не собираюсь погибать, — медленно говорит он.
Качаю головой.
— При таком темпе, с твоими амбициями и опасными мыслями, твоя история закончится именно так. Твои родители будут в порядке? Если бы тебя забрали, а твои братья и сестры остались одни страдать и скорбеть по тебе? А как же обещание, которое ты дал своему отцу?
Он смотрит на меня, и на его лице появляется глубокая печаль.
— Я была единственной девочкой в семье, — говорю я. — Старший брат, Хамза. Он был моим миром. Моим лучшим другом. Моим всем. Они с Бабой были на протесте и не смогли убежать, когда налетели военные. Неделю спустя мама погибла, когда на наш дом упала бомба.
— Салама, — говорит он. Его тон мягок, будто боится того, что я собираюсь сказать.
Но я продолжаю.
— Я потеряла свою семью, а у тебя все еще есть твоя. Вижу это каждый день в больнице: люди готовы продать свои души за еще одну минуту с любимыми. Я бы так и сделала.
Глаза горят, но я сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.
Маргаритки. Маргаритки. Сладко пахнущие маргаритки.
— Я пыталась навестить их в тюрьме. Но мне не разрешили увидеться с ними. Меня собирались арестовать, но это чудо, что они отпустили меня на свободу. Они предупредили меня не возвращаться.
Он делает судорожный вдох, и я быстро смахиваю слезу, стекающую по щеке.
Я помню все это, вонь окисленной крови, слабые крики, эхом отдающиеся в моих ушах. Это было за несколько недель до осады Старого Хомса. Тюрьма находится не в Старом Хомсе, и я смогла войти в следственный изолятор с дрожащими конечностями. Рана на затылке была на ранней стадии рубцевания, и Хауф начал досаждать мне по ночам. Лейла не имела ни малейшего представления о том, что я делаю, потому что она была прикована к постели горем, ее глаза были пусты, слезы текли по ее щекам, как две реки.
— Салама Кассаб, — сказал военный, с тяжестью откинувшись на спинку стула и просматривая список, залитый кофе. Я надеюсь, что это был кофе.
— Да, — схватилась за края старого кожаного дивана, откуда вылезала набивка, вся сморщенная и заплесневелая.
Он хмыкнул, глядя на список через свои серебряные солнцезащитные очки. Я не могла видеть его глаз, и это нервировало меня.
— Твой отец и брат замутили большую беду, — сказал он плавно, но я почувствовала опасность, таящуюся в его тоне.
— Пожалуйста, — прошептала я, сердце колотилось. — Пожалуйста, они — все, что у меня есть. Моя мать… мой отец страдает гипертонией. Ему нужны лекарства, а мой брат… — оборвала себя. Я не могла рассказать им о Лейле. Они использовали бы ее, чтобы наказать его.
— Знаешь, сколько раз я слышу одну и ту же слезливую историю? — сказал он раздраженным голосом. — Пожалуйста, выпустите мою мать, она не знала, что делает. Пожалуйста, выпустите моего сына, он единственный, кто у меня есть в этом мире. Пожалуйста, выпустите мою дочь, она не понимала, насколько это великое преступление. Пожалуйста, выпустите моего мужа, он старый и немощный, — он хлопнул списком по столу, и я вздрогнула. — Нет. Нет, я их не выпущу. Они нарушили закон. Они нарушили мир этими понятиями.