Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

Как он может быть таким упрямым? Я хочу его встряхнуть.
— Не понимаю. Как твое пребывание здесь помогает этой войне? Просто потому, что дышим свободным сирийским воздухом?
Кенан хмурится, услышав мой выбор слов, но не комментирует это. Он делает глубокий вдох и говорит:
— Я записываю протесты.
Теряю всякую чувствительность в коленях, у меня сводит живот.
  
— Ты… ты что? — шепчу я.
Он вздрагивает и сильнее сжимает руку Ламы.
— Вот почему я не могу уйти. Показываю людям – миру – что здесь происходит, — он кивает на свой ноутбук. — Я загружаю видео на YouTube, когда электричество возвращается.
Мои ногти нервно волочатся по полу.
— Почему ты говоришь мне это? Ты же понимаешь, что если тебя обнаружат, тебе придётся хуже, чем если бы ты был мёртв? Если Свободная Сирийская Армия не сможет защитить нас от военных, тебя арестуют.
Кенан смеется, но это пустой звук.
— Салама, они арестовывают людей без всякой причины. Они будут пытать меня за ответы, которых у меня нет, прекрасно зная, что у меня их нет. И я не единственный, кто записывает. Многие из нас протестуют по-своему. В Деръа один человек, Гиат Матар, раздает розы солдатам армии. Он борется с оружием с помощью цветов. И я знаю, что в глубине души они видят в этом угрозу. Любая форма протеста, мирная или нет, представляет собой угрозу диктатуре. Поэтому для них не имеет значения, записываю я или нет. Я живу в месте, которое защищает Свободная Сирийская Армия. Мы все находимся в одинаковой опасности, потому что мы все находимся в Старом Хомсе. Я соучастник просто потому, что существую здесь. Если я в любом случае виновен, то могу протестовать, — он смотрит на мои руки, и я снова прикрываю их рукавами. Он слишком далеко, чтобы я могла прочитать вспышку эмоций, горящую в его глазах. Но это похоже на боль.
Во рту у меня пересохло, и я смотрю на него. Не верю, что он настолько безразличен к угрозе ареста. Мой взгляд скользит в сторону, к дверному проему спальни, и я вижу глаза Юсуфа, выглядывающие из-под его спутанных волос. Он тринадцатилетний мальчик; он должен быть на грани того, чтобы оставить позади невинное чудо, которым он наслаждался в детстве, когда юность формирует его разум и разминает конечности. Но я этого в нем не вижу. Вижу испуганного мальчика, превращающегося в ребенка. Отчаявшись вернуться в безопасное время. Тогда, когда его родители были живы, и его больше всего беспокоило, позволят ли ему посмотреть лишний час мультфильмы. Его глаза огромные и полные слез. Он полностью понимает выбор, который делает его брат. И последствия.
Вижу в нем Лейлу. Я вижу ее страх каждый раз, когда уклоняюсь от темы побега.
О Боже. О Боже! Если со мной что-нибудь случится, она будет разбита. Ей придется хуже, чем если бы она умерла.
Мои руки дрожат, и я закрываю лицо, приказывая себе сделать глубокий вдох. Я так ей говорю? Настолько упрямая, что не вижу, как мои действия разрушают окружающих? Какими бы благородными они ни были, это не уменьшает их разрушений.
Я должна уехать. Должна забрать Лейлу и уехать, иначе она этого не переживет. Не беременность, а меня. Она не переживет моей смерти. А я не переживу ее.
Если бы Лейла умерла, мой последний член семьи — моя сестра, — я бы стала оболочкой человека. В октябре мы подошли слишком близко. Что бы я делала, если бы ее не стало? Тихий смешок Хауфа привлекает мой взгляд к нему, и он качает головой, юмористически улыбаясь.
— Теперь ты видишь, — говорит он.
Стучу кулаком по лбу, проклиная себя за глупость и наивность. Хауф был прав. Какую цену я бы не заплатила за безопасность Лейлы?
Я должна уйти.
Это решение вызывает боль в моем сердце, а уголки глаз горят слезами, которые отказываются капать. Как я этого не увидела? Я снова поднимаю глаза и вижу Хауфа, стоящего позади Кенана, прислоненного к стене, с довольной ухмылкой.
Он подмигивает.
— Теперь остается только пресмыкаться перед Амом.
У меня кружится голова.
Он выпрямляется, отряхивая блестящий пиджак.
— И, верный своему слову, сейчас я оставлю тебя в покое. Но увидимся позже.
Когда я моргаю, его уже нет.
Мой взгляд падает, и Кенан неуверенно смотрит на меня, крутя пальцами.
— Э-э, Салама, — говорит он, относясь к каждому слову так, словно это изящная ваза, которую он держит в руках. — Все в порядке?
Я завожусь. Не из-за слов, а из-за его тона.
— Да, — отвечаю я слишком быстро. — А что?
Он чешет затылок.
— Я не знаю. Ты смотрела сквозь меня, как будто там стоял сам дьявол, а я слишком напуган, чтобы обернуться и проверить себя.
Его голос звучит легко, губы превратились в неуверенную шутливую улыбку.
Я улыбаюсь в ответ, но это кажется вынужденным.
— У меня все отлично спасибо.
Это лучшее, как я могу это сказать.
Замешательство Кенана утихает, и я понимаю, что, должно быть, какое-то время я молчала. И моя улыбка сразу после такого долгого молчания, должно быть, просто нервирует.
Я прочищаю горло.
— Хотя я с тобой не согласна. С тем, чтобы остаться здесь.
Он на секунду рассматривает меня, прежде чем сказать:
— Разве ты не фармацевт в больнице, перевязывающий раненых протестующих?
— Это ни с чем не связано. Я выполняю клятву Гиппократа. Ты подвергаешь себя и своих братьев и сестер перекрестному огню.
Он пожимает плечами.
— Думаю, я так сильно люблю Сирию, что последствия не имеют значения.
Внутри меня что-то щелкает.
— И, говоря тебе уехать, я сама не уезжаю?
Он становится встревоженным.
— Нет! Нет, я совсем не это имел в виду! Я… Салама, это мой дом. За всю свою жизнь — все мои девятнадцать лет — я не знал никого другого. Уходя, я бы вырвал себе сердце. Эта земля — это я, и я — это она. Моя история, мои предки, моя семья. Мы все здесь.
Его яростная решимость напоминает мне Хамзу и энергичные речи, которые он произносил, когда возвращался с протестов вместе с Бабой. Ему бы определенно понравился Кенан. От этой мысли мой желудок сжимается.
Я качаю головой, сосредотачиваясь на обещании, которое дала Хамзе. Сосредотачиваюсь на счастье Лейлы, когда я говорю ей, что был неправа, и мне очень жаль. Что я спасу ее и себя. Хотя я знаю, что Кенан прав.
Когда я уйду, это будет нелегко. Это разорвет мое сердце на куски, и все осколки будут разбросаны по берегу Сирии, а крики моего народа будут преследовать меня до самой смерти.
  
Глава 9
 
Я просыпаюсь с дрожью, мои руки взлетают к хиджабу. Он запутался и почти свалился ночью. Прижимаю руку к голове, пытаясь вспомнить, что происходит. Кенан разбудил меня на молитву Фаджр, и я тут же заснула вновь.
— Ох, — стону я, потирая лоб и быстро поправляя хиджаб.
Я замечаю, как маленькое тело Ламы шевелится рядом со мной. Торопливо подползаю к ней и с облегчением вздыхаю, когда касаюсь ее щек. Ее уже не так лихорадит. Кенан выходит из кухни с двумя кружками горячего чая и протягивает одну мне. Его волосы взъерошены и торчат во все стороны после сна. Вид розового румянца на щеках и его звездных глаз заставляет меня чувствовать себя взволнованно.
Боже мой, я провела здесь ночь. В его квартире.
— Доброе утро, — говорит он.
— Спасибо, — с благодарностью принимаю чай. — С Ламой все в порядке, alhamdulillah.
Он горячий, и я делаю глоток. Мятный чай. Ммм, Лейла любит мятный чай.
Лейла.
Я давлюсь чаем, и Кенан обеспокоенно поднимает взгляд.
— Что-то не так?
— Я в порядке, — задыхаюсь я, мои глаза щиплет от чая, обжигающего язык. — Забыла о Лейле. Мне нужно идти. Который час? Мне нужно в больницу. Боже мой, как долго я спала? Это неважно. Мне нужно вернуться к Лейле! Присматривай за сестрой, ладно? С ней все в порядке, но заставь ее принять антибиотики. Спасибо за чай.
  
Выпиваю его одним глотком, морщась от жжения, и вскакиваю на ноги.