Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

Он выкрикивает чьё-то имя и один из его братьев, наверное, спешит к нему. Он молод, и почти стучится в дверь своего подросткового возраста. Сбоку у него на рубашке большая дыра, а джинсы на нем свободно висят.
Я слышу стоны их сестры, которая лежит на полу в гостиной. Мне нужно работать быстро. Кенан опускается на колени рядом с ней и спрашивает, в порядке ли она, шепча слова поощрения и любви. Младший мальчик стоит у двери, ерзает руками и бросает нервные взгляды на девочку.
  
— Лама, это доктор. Она тебе поможет.
Маленькая девочка вдыхает воздух и кивает. Все ее лицо перекошено от боли. Я сижу рядом с ней.
— Лама, дорогая. Я хочу помочь тебе, но сначала ты должна помочь мне. Все в порядке?
Она снова кивает.
— Ей вчера в больнице сделали переливание крови? — спрашиваю я Кенана, доставая нужные мне инструменты.
— Да, — выдыхает он. Один из врачей стал донором. Может быть, первая-отрицательная?
Киваю и расстегиваю ее рубашку. Ее кожа полупрозрачна, а ребра торчат, как у Ахмада. Я не могу допустить, чтобы слезы затуманивали мое зрение, поэтому приказываю себе не плакать. Кенан держит ее за руку и продолжает говорить, пытаясь отвлечь от агонии. Она вскрикивает от боли, когда я снимаю с нее мокрую от пота рубашку. Прижимаю ладонь к ее горячему лбу.
— Лама, откуда эта боль?
— Мой… мой живот, — задыхается она, пот стекает по ее щеке. Перерезаю повязки настолько осторожно, насколько могу, и говорю: — Я прижму руку тебе на живот и когда боль станет слишком сильной, скажи мне.
Она кивает. Кенан наблюдает за каждым моим движением глазами, полными слез. Поражаюсь собственному самообладанию. В тот момент, когда я касаюсь ее живота, она кричит.
Дерьмо.
Я надавливаю, и она кричит еще громче.
Маргаритки. Маргаритки. Маргаритки, — повторяю я про себя, удерживая руку.
— Что ты делаешь? — хрипло говорит Кенан.
— Мне нужно выяснить, где шрапнель.
Лама продолжает кричать, но я не могу остановиться. Я должна чувствовать, как край металлического предмета прижимается к моей руке.
— Ты делаешь ей больно! — кричит он.
Заставляю его замолчать взглядом, которому научилась у мамы.
— Думаешь, я хочу это делать? Мне нужно узнать, где он!
Он замолкает, но я вижу, как в его глазах бушует огонь.
— У нее везде синяки и швы. Не могу понять, что именно от шрапнели. Вот почему я это делаю.
Он кивает, его лицо белое как полотно.
— Лама, ты должна сказать мне, когда боль усилится, хорошо? Ты такая храбрая, и я знаю, что сейчас ты тоже будешь сильной. Все в порядке?
Она выдавливает еще несколько слез, прежде чем снова кивнуть.
— Хорошая девочка.
Осторожно нажимаю, проводя линию внизу ее живота. Она сжимает зубы и больше не кричит, но ее дыхание выходит короткими перерывами, пока я не дотрагиваюсь до ее пупка.
— Здесь! — она визжит.
Немедленно останавливаюсь. Я почувствовала остроту еще до того, как она мне сказала.
— Хорошая работа, Лама, — я вдыхаю, пытаясь сделать свой тон мягче. — Ты просто умничка. Теперь осталось только вытащить шрапнель.
— Сделай это, — говорит Кенан.
— Я просто… — глотаю кислоту и смотрю на него. — Это будет немного сложно.
— Почему?
Я качаю головой. Как мне это сказать?
— Мне нужно…
— Нужно разрезать её живот, а анестезии нет.
— Да, — шепчу я.
Кенан проводит рукой по волосам и лицу с горечью.
— Мне нужно сделать это прямо сейчас. Прежде чем шрапнель двинется и окажется черт знает где.
Его дыхание сбивается.
— Сделай это. У нас нет выбора. Просто сделай это, — его тон такой же болезненный, как и у его сестры.
— Принеси ей что-нибудь, что она может прикусить.
Он снимает ремень.
— Лама, мне очень жаль. Я знаю, что тебе больно, но ты справишься. Я здесь. Твои братья здесь.
Она начинает плакать.
— Кусай за ремень, — говорю я ей.
Это не то, что я когда-то себе представляла. Я должна была стать фармацевтом. Мне не полагалось разрезать детям животы у них дома.
Мои руки дрожат, когда я достаю дезинфицирующее средство и скальпель. До этого каждый раз я оперировала одна, находясь в больнице, а доктор Зиад всегда был где-то поблизости на случай, если я что-то напутаю. Приятно осознавать, что он рядом.
А здесь, если я промажу, перережу вену или вызову еще большее внутреннее кровотечение, она умрет. Я убью ее.
Плотно закрываю глаза, пытаюсь успокоить дыхание и думаю о маргаритках.
— Эй, — слышу я слова Кенана. — Ты в порядке?
Сразу открываю глаза.
— Да, — говорю я и горжусь тем, что мой голос не срывается. Все время, когда мне нужно было сохранять хладнокровие в больнице, окупается. Его глаза становятся мягкими, и мне кажется, он видит страх, который я отчаянно пытаюсь скрыть. Я игнорирую вспышку нерешительности, промелькнувшую на его лице.
Смотрю на Ламу, которая не сводит глаз с потолка со слезами на глазах. Ее губы дрожат, когда она кусает ремень. Она слишком мала для этого.
Боже, пожалуйста, направь мою руку и позволь мне спасти эту бедную девочку.
Я дезинфицирую ее живот, скальпель и смотрю на Кенана. Это причинит ему гораздо больше боли, чем ей.
— Держи ее за руку, — приказываю я ему.
Он кивает, побледнев. Прижимаю холодный металл к ее животу, и она вздрагивает.
— Лама, смотри только на меня, — говорит ее брат.
Я делаю глубокий вдох и перемещаю скальпель вниз, делая небольшой надрез. Это не мешает Ламе выть. Она пытается оттолкнуть меня, все время пиная ногами, но Кенан удерживает ее.
— Лама, пожалуйста, мне нужно, чтобы ты оставалась на месте! — говорю я. — Работаю так быстро, как только могу.
Кровь хлещет из раны, которую нанесла, и я втыкаюсь в нее двумя пальцами, чтобы нащупать шрапнель. Она рыдает, умоляя меня остановиться. Я ощущаю себя монстром. Но мне некогда быть деликатной. Кончик моего пальца касается заостренного края.
— Нашла! — я кричу и зажимаюсь. Он застрял на мелководье, вдали от ее толстого кишечника, и чуть не падаю от облегчения. Несмотря на это, я очень молюсь, чтобы это не вызвало внутреннего кровотечения. Медленно вытаскиваю. Это было близко. Прежде чем зашить ее рану, я осторожно проверяю, чтобы вокруг не осталось грязи. Каждый прокол ее кожи вызывает новую волну боли для нее, Кенана и меня. Шов некрасивый и обязательно оставит шрам, но она жива и это главное. Нажимаю на ее живот, убеждаясь, что больше ничего нет.
— Готово, — тяжело дыша, как будто пробежала марафон, я начинаю осторожно перематывать ее комплектом свежих бинтов.
Лицо Кенана расслабляется от облегчения. Он целует ее в лоб, приглаживая ее мокрые от пота волосы.
— Ты большая молодец, Лама. Я так горжусь тобой. Ты такая храбрая, — их слезы смешиваются. Она слабо улыбается, ее глаза опускаются от усталости.
Но моя работа еще не закончена. Я встаю, чтобы смыть ее кровь с рук, но вспоминаю, что вода отключена.
— Вот, — слышу я позади себя слова Кенана. Он держит большое ведро с водой, которую они, вероятно, используют для питья и приготовления пищи.
Качаю головой.
— Я не могу этого сделать. Вам нужна эта вода. Вытру их еще в больнице.
— Не глупи. Иди сюда и смой с себя кровь. У нас есть ведра с водой.
Ни у кого нет ведер с водой.
Но я принимаю его предложение. Вода стекает по моим шрамам, словно ручейки, смывающие кровь.
— В больнице вам давали какие-нибудь антибиотики? — вытираю руки о пожелтевший лабораторный халат.
— Да, — он достает их из кармана и протягивает мне. Цефалексин, 250 миллиграмм.
— Давайте ей две таблетки каждые двенадцать часов в течение семи дней.
  
Он спешит к ней и заставляет ее проглотить два из них. Она жалуется, что у нее все еще болят бока, но принимает таблетки. Их брат выходит из-за двери и садится рядом с ней, стараясь устроить ее как можно удобнее. Он шмыгает носом, потирая красные глаза, и Лама слегка улыбается, прежде чем закрыть свои. Ее усталость настолько ощутима, что я чувствую это на собственной коже.