Чары Амбремера (ЛП)
— Вы, кажетесь, задумались, — заметил инспектор.
Гриффон неопределенно кивнул… и припомнил. Когда к нему приходил управляющий Ришелье-клуба, чтобы привлечь к «делу Себрие», Гриффон спрашивал, кто дал шулеру рекомендацию: то оказался Рюйкур.
— Месье Гриффон? — настаивал Фарру.
— Извините, инспектор. Просто имя Рюйкура случайно всплывало в одном недавнем разговоре.
— С кем он состоялся у вас, этот разговор?
— С месье Карраром, управляющим клуба «Ришелье», на улице Ришелье. Но это, должно быть, совпадение…
Полицейский тем не менее записал имя в блокнот.
— Однако, — сказал Гриффон, — я наверняка смогу вам лучше помочь, если вы расскажете мне, в чем именно суть…
— Я как раз к этому и подхожу, месье.
Фарру достал из жилетного кармана визитную карточку. Это была одна из карточек, которые Фалисьер доверил волшебнику накануне.
— Вы узнаёте эту карту, месье Гриффон?
— Пожалуй, да.
— Мы нашли ее сегодня утром на столе господина Рюйкура у него в квартире. Не могли бы вы пояснить, как она туда попала?
Гриффон озабоченно откинулся на спинку стула.
— К сожалению, нет никаких сомнений, что эта карточка — одна из тех, что я дал вам вчера утром, — извиняющимся тоном сказал Фалисьер. — Видите, здесь отсутствует упоминание о моем членстве в Аквамариновом Ордене, которое вы хотели убрать, чтобы не вызывать подозрений у антиквара…
— Действительно, — признал волшебник.
— Надеюсь, я не поставил вас в неловкое положение, Луи. Но когда инспектор пришел ко мне с этой карточкой, я мог только…
— Не волнуйтесь, мой друг. Вы поступили правильно.
Затем Гриффон повернулся к полицейскому, объяснив, как Каррар попросил его поинтересоваться членом клуба, которого он подозревал в мошенничестве с использованием магии.
— Месье Каррар сообщал в полицию? — прервал его Фарру.
— Нет, не думаю. Он не был полностью уверен — и во всяком случае предпочел бы, чтобы этот вопрос решился полюбовно, без скандала.
Инспектор задумчиво покивал, хотя о чем он размышлял, угадать было невозможно. До сих пор он не отступал от линии вежливой и осмотрительной сдержанности.
— Продолжайте, месье, прошу.
Гриффон возобновил свой рассказ. Обойдя молчанием совещание аквамаринцев, он рассказал, как признания Себрие заставили его заподозрить некоего торговца антиквариатом — Аландрена — в причастности к торговле зачарованными предметами. Решив провести собственное расследование, он с согласия Фалисьера выдал себя за него.
— Я вижу, — заметил Фарру, — что вам тоже не пришла в голову мысль известить власти.
— Я бы так и сделал, инспектор. — (Это была не совсем ложь.) — Но только на основании неоспоримых доказательств, которые я надеялся собрать. Вчера у меня были только показания мошенника…
— А сегодня?
— Боюсь, дела обстоят не лучше.
— Понятно…
Полицейский допил свой стакан лимонада и поставил его обратно на поднос.
— Это, — молвил он, — не объясняет, каким образом одна из карточек, которые вам доверил месье Фалисьер, попала во владение жертвы…
— Я расстался лишь с одной из этих карточек. Отдал месье Аландрену. Поэтому сможет вам ответить именно он, и только он.
— Действительно.
Инспектор уголовной полиции встал, и остальные немедленно последовали его примеру.
— Я был бы признателен, господа, если бы вы оставались в пределах досягаемости правосудия.
— Конечно, — сказал Фалисьер.
Гриффон со своей стороны лишь кивнул в знак согласия, и бывший дипломат отправился проводить Фарру. Но полицейский передумал:
— Месье Гриффон…
— Да.
— Я собираюсь поискать месье Аландрена. Хотите составить мне компанию? Вы укажете мне путь, и, если потребуется, я смогу сравнить ваши показания.
— Вспомните: этот господин не сможет меня узнать.
— И все же пойдемте, пожалуйста.
— Хорошо, если вы считаете, что я буду вам полезен…
Гриффон подозревал, что для Фарру это был всего лишь предлог, чтобы не выпускать подозреваемого из-под контроля. Тем не менее он обрадовался нежданной удаче, поскольку последние события в этом деле сильнее, чем когда-либо, побудили его прояснить ситуацию. Поначалу он опасался, что полиция — в лице Фарру — будет ставить ему преграды, не желая вмешательства гражданского лица в уголовное расследование.
Но раз уж его — подозреваемого или нет — туда приглашали…
* * *Они сели в префектурский фиакр, в котором приехал Фарру, и, поскольку Фалисьер жил в предместье Сен-Жермен, им не пришлось далеко ехать до улицы Жакоб, где располагалась лавка антиквара. К сожалению, на углу улиц Рю-дю-Бак и Рю-де-л’Юниверсите им помешала пробка. На толчею, вызванную перевернувшейся доставочной тележкой от Félix Potin [18], наложились дорожные работы.
Фиакр замер, и молчание, повисшее между двумя мужчинами в его салоне, вскоре стало натянутым. Гриффон уже собирался предложить пойти дальше пешком, когда Фарру высунул голову из окна и крикнул кучеру:
— Много ли еще стоять?
— Не слишком много, месье. Насколько я вижу, становится свободнее…
— Подумать только, что префекта Османа упрекали в том, что он слишком широко размахнулся со своими бульварами! — сказал полицейский, садясь обратно.
— Это Париж… — сказал Гриффон, пожав плечами.
Они оба улыбнулись, и этого мимолетного взаимопонимания, сколь бы оно и показалось незначащим, хватило, чтобы сломать лед.
— Итак, если поверить господину Фалисьеру, вы волшебник…
— А именно из Аквамаринового ордена.
— И таким образом вы можете… ну, вы умеете…
Гриффон охотно пришел на помощь полицейскому.
— Да, накладывать наговоры… и чары.
— Разве это не одно и то же?
Поскольку приходилось как-то коротать время ожидания, волшебник объяснил:
— Наговор производит эффект, зачастую одномоментный. Чары изменяют природу существа или предмета на более или менее длительный период времени. Например, если я создаю порыв воздуха, чтобы закрыть дверь, я вызываю эффект: это заклинание. Но если я путем волшебства изменяю цвет объекта или сделаю его легче, я трансформирую его…
— И это, следовательно, будут чары.
— Вот-вот. Наговоры воздействуют на мир, а чары пытаются изменить его. И я бы добавил, что самые сильные из чар меняют его навсегда.
— И что же такое заклинание?
— Здесь начинаются терминологические тонкости. Мы, маги, называем наговоры и чары заклинаниями, не разделяя. В книгах заклинаний объединяются подряд и те, и другие.
— А заклятия?
— По большей части это черная магия. Технически заклятия — это чары, накладываемые на людей с целью изменить их психику. Чаще всего — к худшему… Но вы же знаете, что некоторые маги пытаются излечить безумие с помощью заклятий. Применительно к здравомыслящим людям эти заклятия будут иметь разрушительные последствия, но безумным они могут пойти на пользу. По крайней мере, есть такая надежда…
Фарру кивнул — задумчиво и явно заинтересованно.
Подобное любопытство не удивило Гриффона. Так же, как с врачами всегда заводят разговор о болезнях, и о заболеваниях полости рта — со стоматологами, с волшебниками всегда заговаривают о магии. Таково устройство человеческой души.
Однако страннее всего было то, как мало парижане — население, вполне привыкшее к чудесам Иного мира — знали о магах. Это проистекало прежде всего из стремления к секретности, развившегося у некоторых из последних; особенно — у старейших, то есть тех, кто долгое время проживал под угрозой сожжения на костре. Еще это было связано с малочисленностью волшебниц и волшебников: в Париже их насчитывалось всего около сотни, и потому трудно было ожидать повстречать мага на каждом перекрестке или на всяком званом обеде.
Но приходилось также считаться и с боязливым, а порой и враждебным холодком, который проявлял по отношению к магам vulgum pecus, или простонародье. Ибо если на народы и существ Иного мира месье Средний-обыватель теперь взирал почти равнодушным взглядом, то на этих магов, которые немножко превосходили обычных людей, но при этом от них в принципе не отличались, он продолжал поглядывать хмуро. Таким образом, хорошо знакомый порочный круг, откуда брал начало всевозможный расизм, пережил века. Магов избегали, потому что их боялись; их плохо знали, так как почти никогда с ними не встречались; а невежество породило страх и самые дикие слухи.