Русский век (СИ)

— Ты всё сделал. А что дальше? — спросила Юля, когда я поглаживал её обнажённое тело, принимающее майский загар.
— Я всё сделал? И ты что, больше ничего не хочешь? — в шутливой форме сказал я, начиная поглаживать там, где просыпаются женские желания.
— С тобой я это хочу всегда. Но я же не о том, — с придыханием сказала Юля.
Да и я понимал, что она не о том. Но я ведь о своём. Так что серьёзный разговор продолжился ещё через двадцать минут, когда мы сделали это и уже пошли искупнуться в прохладной воде. Нам нужно было охладиться, а то не столько солнце, сколько эмоции до жара согревали.
  
— Я понимаю, о чём ты меня спросила. Всё самое важное я сделал. Мы выиграли главное — свои войны, приросли новыми важными территориями. В Европе теперь ни одна пушка не стрельнет, если Россия на то не даст согласия, — я улыбнулся. — Но теперь начинается самое сложное. Теперь всё это нужно сохранить, приумножить, чтобы передать нашим детям, не расплескать. Так что будем наслаждаться тем отдыхом, который у нас сейчас есть, ибо впереди ещё очень много работы.
— Убери этих соглядатаев, — потребовала Юля, когда в дальних кустах проблескнул оптический прибор. — Никак не привыкну к тому, что должна любить тебя и это кто-то видит.
Я развёл руками. Сам прекрасно всё понимал, но уже привык. Правда, за всё время пришлось не менее дюжины человек уволить из моей личной охраны, так как они влюблялись в Юлю. И эта влюблённость становилась серьёзной проблемой для организации охраны. Да прикажи она одному из них убить меня, а за это… Убили бы.
Но я должен был подавать пример. Собственная безопасность — дело государственное. Не может случиться так, что русского государя смогут убить какие-нибудь неумехи, как, к примеру, Алексадра II в иной реальности. К сожалению, но всегда найдётся тот, кто захочет сделать пакость правителю или людям, которые находятся рядом с ним.
А потом, после целого месяца отдыха, началась работа. К сожалению, умер Прокофий Никитич Демидов. Нужно было решить вопрос о его наследстве. Там четыре сынка, из которых заводчиком можно было бы только младшего считать. В иной реальности, между прочим, тяжбы растянулись на годы, когда заводы почти не работали.
Нужно было решать и с бюджетом. Без меня решительные меры Шувалов не предпринимал. Золотой запас — моя прерогатива. Выплаты помещикам оказались слишком высокими, так что пришлось своим личным распоряжением залезать в золотую кубышку в сотни тонн металла.
Но кто говорил, что вторая жизнь окажется легче первой? Но то, что она явно ярче и интереснее, более великая и где я смог максимально раскрыть себя, — это факт.
И я просил Господа, чтобы третьей жизни Он мне не давал. Ибо осознавать впоследствии, что я больше не увижу своих деяний в этой России, было бы мучительно больно. Но посмотреть бы глазами своих потомков, к чему все мои дела привели.
  
Эпилог
 
Когда меня не станет. Я буду петь голосами. Своих детей, и голосами их детей. Нас просто меняют местами. Такой закон сансары… круговорот людей…
Баста.
Эпилог.
15 сентября 1800 года
— Если есть на свете рай — то это наш гавайский край! — сказал я.
— Ты что-то сказал? — проскрипела моя старуха.
— Да так, неважно, — пробурчал я.
— Ну ладно… Ты в последнее время часто говоришь сам с собой, — сказала Юлиана и направилась к океану.
Не без труда, с хрустом костей, приподнялся из шезлонга, по-нашему — лежанки. Огляделся. А ляпота же какая! Красота. Впервые я на Гавайских островах, почти что проездом, но влюблен в эти места, аж до зуда. Богата же Россия-матушка на экзотику.
— Твои кости хрустят уже громче, чем океан, — пошутила Юля, заметив, что я приподнимаюсь и, наверное, решившая посмотреть — не развалюсь ли на составляющие части.
— Девяносто лет в обед, любимая, — сказал я, разминая свои конечности. — Пора бы и похрустеть.
— И не говори. И чем же мы так провинились перед Господом Богом, что столько живём, — сказала она, а я рассмеялся.
Вот и жизнь вместе прожили, а я так и не признался, что пришелец из будущего. А сейчас, когда уже стал седым и безнадёжно старым, подобные признания могут звучать как признаки деменции.
Мы были на Елизаветинском пляже, где далеко от Елизаветграда, столицы Тихоокеанской губернии. Теперь здесь уже тихо, хотя ещё 25 лет тому назад было последнее восстание местных аборигенов. Именно на этом пляже отражали гавайцы десант других островитян. Ну и наш полк подошел, сбросил агрессоров.
Не то, чтобы туземцы тогда были чем-то недовольны — просто англичане местных царьков подговорили, дабы они восстали против нас: за всё хорошее, против всего плохого. А до этого жили душа в душу. Мы их не трогали и не задирали, они давали нам возможность заниматься сельским хозяйством и промышленностью на своих островах. Обменивались, браки межэтнические были, лечили их детей.
Однако не все тогда восстали. И как раз самый большой остров, Гавайи, был за нас. Но сейчас всё в прошлом. И я, совершая круиз на новеньком пароходе, названном в мою честь, решил отдохнуть здесь хотя бы несколько недель.
Погода великолепная, женщины полуголые… Хотя мне и своей скрипучей старухи хватает. Она у меня ещё ого-го. Даже в прошлой жизни не знал, что старушки такими могут быть.
— Прикройся, на наш нудистский пляж прибыл фельдъегерь, — с явным сожалением сказал я.
Устал уже, отдохнуть хочу. Но всё равно иногда так государю и не терпится потревожить меня, даже если я нахожусь в это время за тысячи километров. А ведь до ближайшего телеграфа больше тысячи километров. Это на Окинаве буквально пару лет назад поставили станцию.
Юлиана нехотя накинула на себя халат. Хотя уже давно никого не стеснялась — привыкла ещё с тех времён, когда даже за нашими сценами любви наблюдали охранники, и я был кому-то нужен, чтобы в меня стреляли.
Сколько там рекорд покушений у Фиделя Кастро в будущем? Точно не помню, но чуть ли не под сотню будет. Я подобным похвастаться не могу, но порядка четырёх десятков раз меня пытались убить. Даже раз подранили в руку.
Хорошо, что только несколько раз покушались соотечественники, а так — всё спецслужбы иностранных государств. Как будто бы с моей смерти что-то изменится. Ведь я уже ни при чём. Маховик развития запущен, и прогресс движется вперёд семимильными шагами, невзирая уже и на моё присутствие.
Всё, что можно, я сделал. И сразу после того, как была открыта Транссибирская магистраль железной дороги, вторая её ветка, я ушёл на покой.
Мавр сделал своё дело — мавр может отдохнуть. И казалось, что мавру, в его ещё молодые годы, а мне тогда было семьдесят, можно расслабиться и дожить остаток жизни в путешествиях и в составлении философского труда, которым всерьёз занимался уже как бы не тридцать лет. Но ведь не дали же спокойно отдохнуть старику.
— Что у вас, офицер? — спросил я, когда фельдъегерь раскланялся.
— Государь Император Его Величество Пётр IV Иванович скончался, — сообщил мне офицер.
Я тут же резко поднялся с лежака, накинул халат.
— Обстоятельства дела! — потребовал я, пока еще и не понимая, что смогу сделать от сюда, за десять тысяч километров.
— Государь был с государственным визитом в Южно-Африканской губернии, его застрелил английский агент.
— Агент? — спросил я, так как это слово мне показалось странным.
Как, впрочем, и сам факт того, что наш государь-батюшка, пятидесяти трех лет от роду, но с немалым числом болезней, отправился в такое дальнее путешествие. Максимум, на что сподобится Ванька, так это сплавать на Мальту, чтобы принять там экзамен в военно-морской академии. Хотя… у него же в этом году открытие Суэцкого канала, нашего с египтянами, канала.
  
Я посмотрел на фельдъегеря.
— А вы зачем сюда прибыли? — спросил я.
Офицер явно хотел услышать что-то другое. Возможно, какие-то нотки сожаления о смерти Его Императорского Величества. Я же выигрывал время. Это не мой человек. Это не русский человек. И слово «агент» в контрразведке или во внешней разведке почти что и не употребляется никем, кроме…