Русский век (СИ)

Я посмотрел на генерала фон Шверина и чуть заметно ему кивнул. Он тут уже не как генерал Фридриха, вновь перешел на службу Швеции. Это он был моим осведомителем в самом ближайшем круге Гитлер… Фридриха. Шверин служит Померании, которая опять перешла Швеции. Но… все равно я недолюбливаю таких вот перебежчиков.
Убедившись, что здесь, на приеме, государю ничего не угрожает, что моя супруга занята общением с Петром Шуваловым, наверное, опять спорят, что в образовании мало денег, я захотел побыть в тишине. Все же подготовка к отмене крепостного права, как и составление всех документов потребовали от меня напряжения сил.
  
— А ведь меня уже спрашивали, — игривым тоном сказала Елизавета Петровна, когда мы оказались наедине. — Спрашивали, какое я имею отношение к этой воле всех и каждого.
Она, видите ли тоже спряталась от суеты, да в еще в моем кабинете.
— Я знаю, что к тебе подходили и интересовались, если вдруг что-то начнётся, не соизволишь ли ты возглавить этот переворот. Лиза, но ты же всё прекрасно понимаешь: те времена, когда ты могла взять власть в свои руки, канули в Лету. Нынче каждый под колпаком, — сказал я, поглаживая бархатную ручку престолоблюстительницы. — Ну а с теми, кто к тебе подходил, разъяснительные беседы состоятся.
Меня забавляла реакция Елизаветы от моего прикосновения. Да она заводится с пол оборота, как последняя модификация парового двигателя для пароходов.
— Не делай этого, — сказала Лиза, одёргивая свою руку. — От твоих прикосновений я потом… Просто не делай этого…
— Не буду. Мне дружба с тобой намного важнее, чем постельные игры, — сказал я.
— Дружба… Помню я ту дружбу, ночь напролет, до изнеможения моего… Я бы повторила
— А ты, Лиза, иди к людям, успокаивай их, приободряй. Они ведь испугались манифеста только потому, что не поняли, какие выгоды он несёт, — говорил я.
На самом деле я не искал встречи с Елизаветой, хотел побыть в своём же кабинете в Зимнем дворце наедине. Но вот Лиза тоже вдруг захотела немного одиночества.
Не ладится у них в последнее время с Иваном Тарасовичем. Опять какие-то мимолётные интрижки появились у Елизаветы Петровны. На самом деле я даже чуть позже поговорю с ней, чтобы отпустила Ивана, не держала мужика.
Подобайлов мается от того, что уже не мальчик, но не имеет семьи, детей, нормальной жены. Я считаю, что он заслужил всё это. Воевал хорошо, мужик порядочный. И не любовь уже это, а что-то ненормальное.
Дверь резко открылась, Лиза вздрогнула. На пороге показалась фурия — жена моя ненаглядная, которая явно приревновала. Казалось, что искры с глаз осыпаются на дубовый паркет. Как бы в Зимнем, в новом Зимнем, в этом красивейшем из зданий, не случился пожар.
— Эх, завидую я тебе, Юлиана Магнусовна. Единственного толкового жеребца в Российской империи забрала себе, — сказала Лиза.
— А вы, ваше великое высочество, выпишите себе жеребца из Европы. Сказывают ещё, что у чёрных людей привеликие… — начала женушка дерзить.
— Юля! — одёрнул я жену.
Но Лиза засмеялась.
— Пойду у арпа батюшки своего, у генерала Ганнибала, спрошу, какие у него уды, — сказала Елизавета Петровна, продолжая смеяться, и вышла за дверь.
Да, вот такие у нас отношения теперь с Елизаветой Петровной — словно бы друзья закадычные. Да и мне многое позволяется. Все прекрасно знают, что если бы я хотел кого-нибудь поставить на российский трон, то сделал бы это без каких-либо проволочек.
А если бы и сам решил возвеличиться, то, как минимум, престолоблюстителем себя назначил бы. Но мне достаточно того статуса, который имеется.
— Ну чего ты так на Лизу взъелась? — спросил я, усаживая свою жену к себе на колени.
— А чего она? Все уже знают, что по тебе она вся иссохлась, мужика найти не может себе. Уже спит с конюхами.
— Поклёп… Ну было один раз, так там же конюх… Ого-го… Как у того коня…
Мы рассмеялись. А я стал расстёгивать молнию на платье у своей жены. Тоже нововведение, которое пришлось по вкусу всем модницам России и не только.
— Что? Прямо здесь? — спросила Юля, помогая мне скидывать с неё лёгкое белоснежное платье.
— Угу, — отвечал я.
— А хороша? — сказала Юля, когда оказалась полностью обнажённой, встала с колен и начала крутиться передо мной.
— Богиня! — отвечал я, закрывая на ключ дверь в своём кабинете.
Так уж довелось, что здесь я жену ещё не любил. Нужно исправлять эти погрешности. И я исправил. Два раза, чтобы наверняка.
Российская империя бурлила. Своеобразная отмена крепостного права не прошла мимо, и даже Тайная канцелярия поймала три группы дворян, которые хотели убить меня.
Но как только начались выплаты, любое недовольство сошло на нет. Даже те, кто ещё ругал закон о вольности дворянства и мужиков, принимая деньги, подписывались в своём согласии. И тут срабатывала честь дворянская: если деньги взял, то согласен и молчи дальше в тряпочку. Нет? Так откажись от денег. Никто не отказывался.
Тем более, что на самом деле слишком многое для помещиков и не изменилось. Ведь большинству крестьян некуда деваться, и они обязаны подписывать договоры сроком до трёх лет со своими помещиками. Земля-то по большей части у помещиков. За крестьянами только часть оставалась, то есть меньше чем десяти десятин помещик предоставлять семье не может.
И не тот крестьянин контингент, который готов уходить и что-то менять. Но возможности для этого теперь есть у многих. А еще… Это же конкуренция между помещиками. Теперь станут пристально смотреть за своими поместьями. Так и Россия в целом прибыток получит. Ну а дальше… Да уже немало где переходят на механизмы. И зачем крестьянин?
И пусть селяне меньше должны отрабатывать барщину или переходить на выплату деньгами, но поместье отдельно взятого барина всё ещё приносило сопоставимый доход с тем, как было до отмены крепостного права. Особенно с учётом денежных выплат государства.
Огромное количество людей не может прокормиться где бы то ни было в другом месте. Но нам того и не надо было. Заводы строились, пятилетка заканчивалась, принят план на новую пятилетку. И колоссального роста промышленности не предусматривалось.
Я посчитал, что рост промышленного производства в тридцать-тридцать пять процентов будет более чем достаточен. Это с учётом того, что уже по России насчитывается более ста двадцати фабрик и заводов. Просто рынок не будет успевать развиваться. И даже с учётом продажи русских товаров в Польшу, с расширением рынка новыми землями, всё равно возможно перепроизводство.
Так что всё нужно делать по уму: считать, анализировать и только тогда принимать стратегические планы. Такая, частью плановая экономика выходила, как я, бывший когда-то большевиком, люблю.
А потом, весной, когда многие проблемы были решены и стало понятно, что социального бунта не случится, хотя Тайная канцелярия продолжала свою работу, я, канцлер Российской империи Александр Лукич Норов, отправился в поместье.
Конечно, взял жену, детей. Почему-то очень захотелось ещё и третьего ребёнка. И зачать его на том самом озере, где у нас с Юлей впервые было полноценное, наполненное любовью и страстью близкое общение.
Моё поместье — это уже город. Учебные заведения, которые раскинулись на моих землях, предполагали наличие и трактиров, и магазинов, ателье. Тут же было и производство.
Причём если всё станкостроение, металлообработку я отправил или в Тулу, или под Петербург — в Сестрорецк, Петрозаводск, — то сахарные заводы, винокуренные заводы, заводы по производству подсолнечного масла и сливочного топлёного масла, сыров, два консервных завода… и много-много ещё чего — всё это было на землях моего поместья, и работало на этих предприятиях уже более тысячи человек. Вольных, с которыми заключался договор на службу или работу.
  
Но я требовал, чтобы конкретно моя усадьба находилась подальше от любых предприятий, чтобы то самое озеро, которое уже очищено и при всём желании там не найти пиявок, всё ещё казалось первозданным.