Русский век (СИ)

Конечно, часть тех турок, которые сейчас оседлали все дороги, ведущие в столицу Османской империи, — отступающие под напором части Южной армии Миниха.
Вряд ли они будут действительно организованной силой, иметь полное штатное расписание. Возможно, и с оружием будут проблемы. Офицеров у них не должно хватать. Их стрелки выбивают всегда первыми. А в Стамбуле я сомневаюсь, что есть много поддержки для военных. Какой-то фанатик, готовый умереть, но не подготовленный к боям — не в счет. Так что…
  
Но как я ни крутил в голове, возможно ли проиграть это сражение, всё равно приходил к выводу, что наша победа неизбежна.
— Ба-ба-бах! — ночью, когда я натужно пытался уснуть прогремела череда взрывов.
— Два пороховых склада, один мост, — с ленцой, зевая, находясь в моем шатре, сказал Кашин.
— И поспать не дадут, — пробурчал я, переворачиваясь на другой бок.
Но при этом улыбался. Работают парни… А еще изредка звучали выстрелы из винтовок. Значит и меткие стрелки работают. И враг уже теряет людей. И… не спит, что важно. Ибо неотдохнувший воин — раненый воин.
На следующий день заговорили пушки.
— Бах-бах-бах! — разрядились тачанки, подобравшиеся к врагу еще ночью.
Осыпав врага картечью, фургоны тут же развернулись и отправились наутёк. Могло даже показаться, что они проявили трусость. Но это, конечно, не так.
— Сейчас бы нарезные демидовки сюда, — сказал Кашин.
— Ну да. А ещё молочка, да с булочкой, да на печку с дурочкой, — сказал я, наблюдая, как мой адъютант закатил глаза, явно представляя ту самую булочку с дурочкой. — Ты почему ещё рядом? Иди стреляй во вражин!
— Так я винтовку свою отдал. Думал, что рядом с вами, ваше высокопревосходительство, буду. Вы же таков нынче, что и в пекло полезете.
— А ты, Иван, особо не думай, особенно когда рядом со мной. Не идёт тебе быть умным.
— Как скажешь, командир, — сперва оглянувшись, чтобы никого не было рядом, потом сказал Кашин. — Есть дураком быть, дабы разумением своим не смущать!
Рассмеялись. И такая разгрузка была необходимо. Слишком напряжены все.
Вот же человек этот Кашин! Другие пристроились, работу делают. А его думал поставить да хоть бы сразу и на дивизию. Но не тянет, хоть ты убей. А когда генерал не тянет свою работу — то жди гробов солдатских. И человек хороший и воин отменный, наверное, лучший командир сотни. И все… никакого роста. Графа не за что давать. И чинами не наградишь.
— Давай выдвигаться! — сказал я. — Я должен быть в Константинополе. И флот должен сегодня к десяти часам заходить в Босфор.
Чуть ранее уже получили приказ все штурмовые группы, чтобы готовились к прорыву и входу в город. Если мы закрепимся за крайние городские кварталы, нас уже оттуда будет просто не выковырнуть.
Но для начала необходимо было прорвать османскую оборону, которая только нарастала, так как приходило из города пополнение. Впрочем, это им же и мешало. Скученность людей была колоссальной. Гражданских, вдруг посчитавших себя главными защитниками столицы Османской империи, стало больше, чем военных. И прогнать таких вот «защитников» было уже невозможно.
— Воздушный шар показывает, что в пролив Золотого Рога вошли русские корабли. Десант с ними же. Начинают бить артиллерией по порту! — закричал недалеко стоявший офицер, который отвечал за связь с поднятыми в воздух двумя воздушными шарами.
— Видишь, Иван! Десант уже начался. Давай поторапливайся! — сказал я, хотя прекрасно понимал, что от Кашина в данный момент мало что зависит.
Теперь нужно ждать только того, как отработают наши ракетчики. Ну и потом вперед. Не был я никогда в Стамбуле, хотя один раз в Анталии отдыхал. Вот… буду пробелы заполнять.
  
Глава 23
 
24 часа на размышление — и воля; первые мои выстрелы — уже неволя; штурм — смерть.
Александр Васильевич Суворов
Царьград (Константинополь).
30 августа 1742 года
Как прорвать оборону турок было заранее решено. Даром что ли тащили за собой ракеты. И я был уже морально готов к тому геноциду, что сейчас начнется. Не сомневаясь я отдавал приказ к началу обстрела ракетами. И цель же была, что лучше не придумаешь. Турки откровенно толпились, никакой организации. Может потому-то и происходит такое, что выбили мы уже лучших турецких офицеров.
Да и сейчас продолжается отстрел. Меткие стрелки не прекращают работу. А до них не достать. Ну если только пушками. Но бойцы рассредоточены так, что это как той же пушкой по воробьям. Бить-то можно, но эффекта чуть больше, чем никакого.
Рой ракет устремился к турецким позициям. Две сотни, или даже три, а следом ещё… Небо окрасилось росчерками шлейфов от одного из самых беспощадных вооружений этого мира, впрочем, и мира того будущего, которое я покинул. За будущее, как я сейчас считаю, я и борюсь в этом времени.
Сколько погибнет русских людей, если этот монстр, Османская империя, останется? А не русских? Греков, иных славян, армян? То-то. И да, я понимал, что немало при этом погибнет турок. Где та пропорция, чтобы не встретиться с чертями в аду? И… при всем при том, что каждая человеческая жизнь важна, для меня русская, ну так уж повелось, но все же важнее.
Ещё до того момента, как стали изготавливаться для стрельбы ракетчики, вперёд вновь выдвинулись картечницы на тачанках. Теперь бойцы, которые собирались усугубить хаос и беспощадное уничтожение врага выстрелами из коронад, наблюдали, как над головами, с рёвом проносились очередные русские ракеты.
И я смотрел в бинокль, заставлял себя это делать, так как нужно понимать всё то, что происходит, и правильно расценивать приказы, которые я отдаю. От малейшей ошибке будут потери.
Скопление турецких солдат и офицеров, гражданских лиц, зевак, пришедших скорее мешать военным выполнять свои задачи, чем помогать им, — всё это превратилось в филиал ада на Земле.
Ракеты взрывались, поднимали в воздух тонны земли и пыли, камни, бывшие тут в большом количестве и разных размеров, разлетались в стороны, усугубляя хаос и сея смерти. Погода стояла жаркая, ветра почти и не было. Оттого пыль не оседала, дышать было в том аду невозможно: пыль, жар, глаза, нос, рот, забивались песком. И общая паника людей, не понимающих, что вообще происходит. А могли быть там и те, кто посчитал происходящее гневом Аллаха и стоял, ничего не делал, взывал к Всевышнему. Но до тех пор, пока не прилетала очередная ракета, или вот в это все не влетала пуля от русской винтовки. Уже не война, но истребление.
Турки мешали друг другу, где-то случалась давка, так как многие ринулись бежать, но в том аду было непонятно, где же может быть спасение. Пыль не позволяла увидеть свои собственные руки, не то, что направление к бегству.
Так что нередки были случаи, когда турки искали спасения бегством в нашей стороне, становясь мишенями для стрелков. Тем более, что ракеты, уже тысяча, или больше, били на разные расстояния: одни чуть дальше, другие ближе. С десяток квадратных километров — таким размером разверзлись врата в ад.
Обстрел по площади длился ещё минут двадцать. А потом, не успела осесть земля, как ударили коронады. Стальные шарики от этих пушек, установленных на мощных фургонах, довершали начатое избиение, усугубляли панику, упрочили веру врага. Но веру не в то, что они победят, или что придёт спаситель и правоверных воодушевит, подарит им победу. Сейчас господствовала другая вера — в безысходность, в неминуемую смерть.
Я не отдавал приказа. План операции был утверждён, и сейчас только если что-то изменится, или кто-то из моих офицеров поступит недолжным образом, я буду вмешиваться в этот процесс.
  
Так что и без моего приказа вперёд устремилась русская кавалерия. Лавина из башкир, калмыков, казаков, улан, гусар, прежде всего, набранных из сербов, — все это воинство с криком, с грохотом выстрелов метких стрелков устремилось на врага.
Будь у турок не так искалечена психика и отсутствие веры в свою победу, они могли бы оказать сопротивление, разрядить свои пушки в наступающую русскую кавалерию, но нет.