Русский век (СИ)

— Сколько ты будешь жить, столько и будешь скакать вместе с Отечеством нашим, — пытаясь быть словно умудрённой жизнью и многими книгами мудрец, произнесла Юлиана.
И она права. Я же знаю, что и жизни мне не хватит, чтобы увидеть Россию той, какой я её оставил в будущем. И речь даже не о каких-то цифровых технологиях, сложных механизмах. Я про тот уровень достатка и возможности прокормить себя и свои семьи, который есть в будущем. И ведь даже тогда он считался невысоким, и всегда к чему-то стремились. А сейчас, когда крестьянство только-только перестаёт нищенствовать, и то не везде, — работы на не одно столетие.
  
— Иди ко мне! — сказал я, указывая на свои колени.
Сегодня на них уже сидела одна женщина, вызывая у меня желание, с которым приходилось бороться. Сейчас на это же место села другая женщина — и мысли были противоположные.
— Пойдем в спальню! — утвердительно сказал я, подхватывая Юлю на руки.
Скоро отправляться на войну. Скоро новая разлука. И понятно, что насытиться на год вперёд не получится. Но ведь никто не говорит, что нельзя к этому стремиться. И пусть наутро я буду разбитым, не выспавшимся, но у нас целая ночь впереди. И она вся наша.
* * *
Стамбул (Константинополь)
18 июля 1742 года
Генерал-аншеф Василий Иванович Суворов смотрел прямо в глаза османскому султану Осману Третьему. Повелителю это крайне не нравилось, но он сдерживал свои эмоции и никак не показывал вида, что поведение русского посла задевает его честь и достоинство. Впрочем, уже и вида делать не нужно. Все понимали, что османского падишаха уже и так изрядно унизили, как никогда другого правителя. Но было и ясно другое — с Россией сейчас воевать никак нельзя.
Пробыв почти сорок лет в статусе наследника османского падишаха, Осман научился быть смиренным, а иногда даже и покорным. Он принимает свою судьбу, но не собирается её менять. Он принял после Тюльпанной революции власть от своего, убитого янычарами, старшего брата, но ничего не собирается менять в Империи. Попробовал бы, так и его убьют. Даже сейчас не все понимают, что нужны изменения. Печатные станки, например, до сих пор под запретом.
Да и было бы это возможно? Изменения происходили бы вне зависимости от того, кто удерживает престол. Однако революция случилась во многом из-за того, что предыдущий султан, потерпев сокрушительное и унизительное поражение от Российской империи, решил, что у него хватит сил, как у русского царя Петра Великого, и что он быстро модернизирует не только армию, но и всю Империю. Он надорвал свою державу, неимоверно ускоряясь, больше, чем даже Петр старался изменить. Вот только у Петра Великого была своя гвардия, а османскому султану зачастую гвардия, янычары, — злейший враг.
— Что мне передать моему императору? — после продолжительной паузы повторил свой вопрос Василий Иванович Суворов.
Он вёл себя нарочито высокомерно. Отказался даже встречаться с визирем, не прося, а скорее требуя аудиенции с самим султаном. Причем, если обычно аудиенции можно было ждать и месяц и полгода. То сейчас русский посол требовал скорой встречи.
— Мы выполняем все обязательства, принятые нами по Хаджибейскому договору. Если где-то и случаются ошибки моих чиновников, то я сам с них спрошу. Те случаи убийства сербских переселенцев некрасовцами будут расследованы, — нехотя, во время того, как придворные султана отворачивали стыдливо свои лица, говорил Осман Третий. — Ну и выдавать моя империя никого не будет. Тот, кто, хозяина попросив, пошёл под мою руку, тот под ней и останется.
Слова султана вроде бы и звучали решительно и жёстко, однако после всего того, как вёл себя русский посол, любой другой правитель Османской империи уже приказал бы либо голову отрубить прямо здесь, на ковре у трона османского султана, либо посадить в темницу и приказать пытать.
Османская империя не была готова к крупномасштабной войне с Россией. После Тюльпанной революции, устроенной не без помощи русских агентов, Империя ещё больше ослабла.
Бурлили регионы: пришлось посылать войска в Анатолию, а потом в Египет. Меньше, чем два года тому назад закончилась очередная изнурительная война с Ираном. И Осман в ней не победил: пришлось отдать некоторые свои территории. Франция или Австрия не помогали, словно бы отдавали русскому медведю на съедение.
— Понимает ли падишах, какие могут быть последствия? — всеми силами стараясь держать свой страх и не показать вида, насколько волнуется, говорил посланник России в Османской империи Суворов.
— Понимаешь ли ты, что так разговаривать с султаном нельзя? — не выдержал и встрял в разговор визирь Сейид Хасан-паша.
А потом уже немолодой, но всё равно ещё энергичный и активный визирь с презрением посмотрел на своего султана. И Осману Третьему хотелось, скорее, покарать своего первого министра, чем русского посла.
Однако Осман очень сильно боялся Сейид Хасан-пашу. Именно этот человек стоял во главе Тюльпанной революции. Он поднял константинопольский корпус янычар, и те атаковали султанский дворец.
А после неоднократно звучали намёки, или даже прямым текстом визирь говорил, что если не будет угодно Осману править через своего визиря, то это будет делать другой Осман. Так что правитель посуровел…
— Остыньте в тюрьме и подумайте над тем, как вы разговариваете с великим султаном и падишахом. А потом верхом на осле поедете из Стамбула, — сказал Осман Третий.
Сказал — и словно бы в омут с головой окунулся. И для него, и для всех остальных было предельно ясно, в чём состояла роль и задача русского посла. И когда Суворова увели, не имея возможности сдерживаться, на грани истерики, Осман обратился к своим вельможам:
— Вы этого хотели? С Россией воевать собрались? Да ещё тогда, когда Франция не имеет возможности нам помочь и сама начинает большую войну в Европе? А что, если Россия не вступит в войну в Европе?
— Но и терпеть подобное тоже нельзя, — возразил султану визирь.
Наступила пауза. Падишах и его первый министр буравили друг друга глазами. Однако Сейид-паша уступил правителю. Ведь каков бы ни был силён визирь, но если последует прямой приказ его убить, то стоящие рядом янычары могут исполнить приказ падишаха.
— Пока с Персией русские не разберутся, они не будут начинать новую войну. Им ещё в Европе против сильнейших армий выступать, — сказал султан, словно бы сам себя успокаивал.
А вот сейчас визирь понурил голову.
— Говори, в чём я не прав! — потребовал Осман Третий.
— Приходят данные: русские стягивают свою Южную армию к Дунаю. Пока это более шестидесяти тысяч войск. Но если сюда прибавить ещё треть от всех усиленных гарнизонов русских причерноморских крепостей, то мы получим как бы не стотысячную армию, — сказал визирь.
— Но они разве собираются воевать на три фронта? В Европе будет затяжная война, и русские должны ослабнуть в ней. Об этом же вы мне говорили? — султан растерялся. — Я уже понял по тому, как вел себя русский посол, что солгали мне.
— Русские не только сами идут на войну. Они собирают корпус из Северной Антанты, а ещё, вероятно, поляков туда включат. Они оказались хитрыми. И затягивать войну им даже выгодно, чтобы Австрия не могла повлиять на захватнические цели Российской империи. А что касается персов… — теперь уже и визирь замялся. — Надир-шах пошёл на переговоры с русскими. И они уже прямо сейчас могут делить нашу Империю.
— Так почему же ты провоцировал русского посла? Нужно его вернуть, оказать почести… — взбеленился султан.
Присутствующие посмотрели на визиря. Все колебались. Никто не хотел начинать войну в неудобном положении. Надежда была на то, что русские завянут в европейской войне и там обязательно проиграют. Ведь об этом так упорно рассказывали Осману французы.
  
— О великий, потому и нужно было сохранить лицо, чтобы янычары и другие твои воины, которые преданы тебе и вере нашей праведной, шли в бой с охотой. Русский посол провоцировал нас. Он прибыл к тебе только для того, чтобы добиться своего ареста и позора для тебя. И он сделал бы это: дошёл бы до таких оскорблений, которые было бы уже никак невозможно стерпеть. Так что лучше сохранить лицо.