Купание в Красном Коне
«Или я человек лихой, чтоб впотьмах шастать?»
Он даже не успевает сообразить, какая сила властно разворачивает его и влечет следом за ней, а потом рядом. Молча, но рядом. Что, что говорить?
— Ну, расскажи, почему тебя плотником зовут.
И Серега, отмахиваясь рукой, запинаясь, рассказывает, что ерунда, мол, просто в училище после школы учился на плотника, да не легло мастерство на руки, а слово лишь прилипло, какой уж там плотник…
— Но платят здесь прилично, — говорит он, словно чего-то испугавшись. И думает: полезу в кессон.
— Прилично, — повторяет она задумчиво. — А скажи, Серега, как ты думаешь, Иосиф был хорошим плотником?
— Какой Иосиф? — теряется Серега.
— Эх ты, Серега, — смеется она. — Читай букварь.
И, хлопнув дверцей невесть откуда взявшегося такси, исчезает.
«Или я человек лихой…» — вспоминает Серега, но внезапно нападает на него такой смех…
Хрустальная пепельница
Там, наверху, сочли это дальновидным решением. И Авилов стал нашим начальником.
Мы — все четверо — когда-то сидели на одной студенческой скамье, ходили на одни фильмы и пили из одной кружки. Это наше прошлое.
Авилов теперь и над этим прошлым начальник.
Хотя, если бы тогда, в прошлом, ему сказали, что случится подобное, он бы плюнул в глаза говорящему. И ушел бы с нами на седьмой этаж нашего общежития. Там жили и ждали нас четыре девушки. Может быть, где-то и сейчас они нас ждут…
Власть меняет человека. Это известно. Разумеется, и Авилов изменился. Его изменил кабинет. В огромной комнате, почти в зале, тянулся-тянулся стол, облепленный дюжинами стульев. Зачем они были нужны? Я никогда не видел за столом более трех человек. То есть нас.
И Авилов сидел во главе, как бы сверху, на перекладине гигантской буквы Т. Здесь же, рядом с ним, на перекладине сбивались в разноцветный табунок с десяток телефонов. Звонили они далеко не все.
Сам Авилов выглядел теперь лет на десять старше каждого из нас. И солиднее. Из-за очков в жутко иностранной оправе, из-за костюма, которому теперь не полагалось иметь складки. Даже из-за прически — раньше у него вообще прически не было — он о ней и не думал… Я давно не глядел ему в глаза. Интересно, они-то хоть не изменили своего цвета?
Нас троих жизнь тоже, разумеется, не омолодила. Не в этом дело.
Просто теперь он каждое утро собирал нас к себе в кабинет и начинал читать нам последние инструкции и распоряжения. Видимо, он считал, что тем самым благодетельствует нам. Как-никак друзья некогда.
И еще дело в том, что он превратился в зануду!
Черт с ним, с кабинетом, столом и очками! Все всё понимают прекрасно. Это жизнь, и никто ни в чем не виноват. Но зачем же становиться занудой, а?
Вы бы слышали, как он когда-то играл на гитаре в той самой комнате на седьмом этаже, где жили и ждали нас четыре девушки… Бьюсь об заклад — нет у него сейчас дома гитары!
Но сначала, первые месяца два, мы слушали, пытаясь понять, что же он хочет втолковать нам с помощью инструкций. Работа наша при этом, та, непосредственная, за которую мы получали зарплату, стояла, а мы, черт его дери, слушали, как это можно сделать нашу жизнь еще счастливей при помощи только инструкций!
А вечером брали работу на дом. В инструкциях почему-то не объяснялось, кто должен делать работу, пока мы слушаем их.
Авилов превратил эти утренние посиделки в традицию. Наверное, из добрых побуждений. Хотя я раньше полагал, что одному человеку не под силу установить традицию.
А он установил. Пользуясь нашей бывшей дружбой. И теперь вот из месяца в месяц, из года в год мы старательно старились за столом, который тянулся-тянулся…
И вот до чего мы досиделись. Мы — оставшиеся трое — стали избегать друг друга. У выхода из нашего учреждения мы торопливо прощались, испуганно всматриваясь друг в друга, как в зеркало. И спешили в разные стороны, чтобы остаться в одиночестве, с которым не знали что делать.
Однажды, во время очередной посиделки, я как-то словно прояснел башкой и поднял взгляд свой. Мне почудился какой-то промельк над столом. И я увидел, что два моих собрата по несчастью смотрят на пепельницу. На хрустальную пепельницу!
Авилов водрузил ее на стол давно, еще в начале своего выдвижения. Но никто из нас не курил здесь, в кабинете. Хотя курить хотелось до кругов перед глазами. Ведь сам Авилов курить бросил сразу же, как стал нашим начальником. И эта бадья из хрусталя стояла нетронутой, чистенькой, без единой пылинки. Она хранила мою тайну.
Наверное, это было святотатством перед ликом кабинетного мироздания, но я использовал пепельницу (хрустальную пепельницу) как фундамент.
Я строил. Я не терял даром времени последние месяцы. Да, я возводил дом.
Однажды я подумал: ну почему нас всю жизнь заставляют заниматься тем, что нам не нравится? А то, что нравится, считается таким пустяком, что для него даже придумали слово — хобби. Ничего себе словцо! Как слон в посудной лавке.
С некоторых недавних пор я вдруг почувствовал, как что-то мешает мне целенаправленно проводить мой план возведения. Кто-то бесцеремонно вторгался в мои дела и замыслы. Этот кто-то пристраивал к моему дому, задуманному как гармоничнейшее из архитектурных сооружений нашего времени, совершенно неуместные пристройки. А от крыльца тянулся разбитый без моего ведома сад! И пруд!
Вот тут-то я и понял. Достаточно было одного взгляда.
Что долго рассказывать? Втроем работать веселее. Мы опять нашли общий язык — ведь строили не Вавилонскую башню. Мы нашли общий язык в абсолютной тишине, в молчании, не нарушаемом даже потоком параграфов из продолжающих поступать в кабинет несчастного Авилова инструкций. Нам от души было жаль его. Мы его не слышали.
А сад, как оказалось, действительно был нужен дому моему, вернее, нашему дому. Уже нашему. Иначе где бы мы гуляли весенними вечерами с девушками, терпеливо ожидающими нас на седьмом этаже?
Но я еще не добрался до седьмого этажа. Я пока застрял и возился на четвертом. Не нужен он нам был, жаль было сил и времени. Но без четвертого к седьмому было не подступиться. Вот какая штука.
И друзья мои спешили. Один увлеченно сажал деревья, кусты и цветы, рыл пруд и разводил всякую занятную живность… Другой каждую комнату нашего дома делал не похожей одна на другую, иначе зачем нам столько комнат?
Как же мы соскучились по настоящей работе, по той, где тебя не одергивают и не направляют, не указывают и не запрещают… И как же быстро летит время… И каким нетерпением наполнены наши сердца…
С садом было покончено, я уже видел с шестого этажа, как он призывно возносил вверх свои густые кроны; наш садовник топтался суетливо у дверей дома, теребя в руках ленточку, которую так всем не терпелось разрезать!
И конечно же наступил этот день. Отмытые от трудов, нарядные, с цветами в руках, мы ожидали только девушек, чтобы торжественно войти в наш дом.
Девушки, как обычно, запаздывали.
Но вот послышался шум мотора приближающейся машины. Мы обернулись улыбаясь…
Улыбаясь нам в ответ, из машины вылезал Авилов.
Он неторопливо подошел ко мне и взял из рук моих ножницы. Вдалеке послышались нарастающие звуки оркестра.
Авилов поднялся на трибуну (мы вроде бы ее и не строили) и начал говорить. Речь его была набором тех же параграфов, только из праздничной инструкции! И когда он ее закончил, послышались аплодисменты (мы же не хлопали!).
Щелкая ножницами, он подошел к двери, улыбнулся нам и разрезал ленточку. Затем вошел в дом.
— Ты уверен, уверен, что там никого больше не было?
— Да кто там еще мог быть? — морщась, сказал наш садовник. Из руки его, рассеченной сильным ударом, в чистоту хрусталя упала капля.
Тревожно звонили телефоны. Сразу все.
Все, что мы запомним
14 февраля 198… года в 10 часов 35 минут в 16-м роддоме города Москвы еще при советской власти появилась на свет девочка. Рост — 50 см. Вес — 3 кг 450 г. Регистрационный номер 978.