Купание в Красном Коне
— По призванию я изобретатель. Я уже сэкономил государству двенадцать с половиной миллионов. Очень простым способом — предложил заменить естественные алмазы искусственными. И разумеется, у меня эту идею уперли. Так что…
Тут уж я совсем крепко засомневался. Сказал, что уже поздно, и забрался на верхнюю полку. Хотя и нижняя была свободна. А он еще долго рассказывал о самом процессе зарождения в его голове гениальных идей. В частности, идея о вращении Земли посетила его, когда он ночью дежурил у постели больного ребенка, шла сильная гроза, и при разряде молнии его осенило и так далее.
Я таки заснул, видя, что хоть он и псих, но не агрессивный.
Во второй половине следующего дня мы въезжали в Крым. Ему надо было выходить. Он о чем-то крепко задумался. Потом сказал:
— Слушай. Тебе талон за пользование бельем все равно не нужен. А я в командировке. Мне оплачивается. Поди попроси у проводницы и отдай мне.
Я так и сделал. Потом мы вместе спустились на платформу. Он ушел, а я купил у старушки кулек груш. Давно я их не ел. Я думал, дешево, но цена была вполне кусачая. Да и груши оказались жесткими. Только с виду аппетитные. Я опять ехал один и бросал огрызки в окно.
Серега-плотник
«Или я человек лихой, чтоб впотьмах шастать?» Надо прожить и этот день так же, как предыдущий и как последующий. Прожить, чтобы мысль о лихом человеке заглушить или укрепить в себе. Но зимние дни начинаются прямо из ночи и уходят тоже во тьму.
Серега с утра на весь мир сердит, как и этот троллейбус, громыхающий промерзшими дверьми по пустым и темным улицам. И кажется Сереге — настроен он так хмуро, — что худенькая девушка-мама, везущая пацана в самый дальний от нее детский садик, живет без мужа, что алименты ей не платят, а соседки за спиной шушукаются. Или вот бабка — одни платки, не поймешь, где там бабка, — едет убираться или сторожить, да и что еще могут бабки, когда пенсия такое не звонкое слово.
Троллейбус потихоньку разгоняется, пробуждаясь, но все равно темные легковые автомобили быстро настигают его, оставляя за собой рубиновые следы. В этих автомобилях тепло — нечасто покидают их те, кто в них попал.
Но и Серега уже пригрелся на сиденье за кабиной водителя, где в темноте уютно помигивают зеленые и красные огоньки. И уже замечает Серега, как в редких освещенных окнах начинают появляться сонные, с непричесанными головками симпатичные, наверное, девушки; Сереге жаль их, он забывает о себе, представляя, как теплом и духами еще наполнена постель там, за окном, где еще прячутся под подушкой уже полузабытые ими сны…
Выходит вечная бабка. Выходит и неунывающая девушка-мама с пацаном. А входят другие, которых Серега уже не знает. Вот и его остановка. Сразу метель в лицо и за шиворот.
«Или я человек лихой, чтоб впотьмах шастать?»
В бытовке проходчиков полно народу, и уже очередь к умывальнику с единственным стаканом, табачный дым и прочищающий глотку кашель, и первые робкие, как проба голоса, утренние матерки.
В сушилке Серега хватает первое попавшееся под руку из спецодежды — своего все равно не найти, — быстро переодевается и выходит на улицу чучело-чучелом: рваные штаны и телогрейка, подвязанная проволокой, шлем в засохшем растворе. Да и сапоги еще не просохли. Плевать. Надо прожить день.
Серега стоит, опершись на ограждение шахты, и смотрит вниз. Там темно, но если бросить окурок, то, разбившись на десятиметровой глубине, огонек на малую секунду высветит кусочек шахтной стены, покрытой жестким сиреневым инеем.
Над бытовкой высоко вверх тянется столб дыма. Хоть ветра нет, проходчики еще не скоро покинут теплые стены, а будут ругаться с нарядчиком и мастером за каждую копейку, хоть и рубль им не дорог, но так уж положено.
Наконец мастер не выдержит, плюнет и выйдет на мороз. Подойдет покурить с Серегой, помолчит, потом начнет разговор о нарядах… Серега не любит мастера. Он и в самом деле мастер: в душу заглянет, да и карман по пути вывернет. И потому Серега говорит в ответ на все его заманчивые предложения:
— А иди-ка ты. Ведь я молодой, несознательный. Заложу вот тебя начальнику…
— Так без свидетелей, — лениво отвечает мастер, веря, что Серега еще повзрослеет. — И чего тебе тут торчать на заливке? Какие-то паршивые девять рублей… Тьфу. Серега! А я бы тебя за линию поставил, на новую шахту. Учти, там по пятнадцать. Чуешь? Ну мне четвертной в получку отдашь, не без этого… Не понимаю я тебя, Серега, убей Бог, не понимаю… Да когда же эти черти выйдут, а? — вдруг взрывается он и направляется к бытовке.
Он не сможет понять Серегу. И дело тут не в бескорыстии. Надо прожить день. Это очень просто, если через полчаса в доме, выходящем окнами на шахту, появится она. И Серега, неторопливо помешивая раствор, будет с радостным недоумением наблюдать, как она стремительно откроет дверь, шагнет, длинноногая, к выключателю, осветит себя в маленькой комнатке, заставленной шкафами с бумагами… Снимет шубу (лопата замирает в руках Сереги), аккуратно (знать, не просто досталась) повесит ее на плечиках за шкаф, поставит кофейник на плитку, достанет из сумочки косметичку… Тут Серега не любит смотреть, кажется ему, что все это неправда. Да и стоять без движения холодно. Лопата бросается на раствор, всхлипывая и поднимая брызги. Хорошо, думает Серега, что она не знает, для каких целей мы ведем тоннель. Да ерунда, Серега, подумаешь, под канализацию…
«Или я человек лихой, чтоб впотьмах шастать?» Не только Серега засматривается в это окно. Но когда кто-нибудь подходит к Сереге и начинает в соответствующих выражениях и с большим чувством комментировать ее работу — как она пьет кофе, закуривает сигарету и тянется к телефону, — Серега угрюмо говорит:
— Ну, дуй отсюда. Сейчас раствор буду пускать. Забрызгаю.
И Серега пускает раствор в стены шахты. Смотреть в окно сейчас неинтересно. Она теперь долго будет говорить с подружкой по телефону. Наверно, с подружкой, думает Серега. И еще он думает, что надо скорее заканчивать заливку стенок шахты, пора начинать проходку, мужики заждались денег и хоть какой-нибудь устойчивости в работе.
А интересно, если бы она открыла окно, стало бы на улице теплее?
Так идет день к обеду, и после обеда, и ничего почти не случается, если не считать того, что секция шахтной клети вдруг застревает в горле шахты, не желая уходить на дно. Все суетятся вокруг, потому что появляется и начальник участка, но толку мало. Надо лезть по стропам под крышу шахты и там, на десятиметровой высоте, раскачивать секцию; не всем нравится такая работа. И Сереге тоже не нравится, но ему не нравятся и эти большие сильные мужики, так неловко суетящиеся перед начальником участка. В общем, Серега лезет и делает необходимое. И все довольны, знай наших. Начальник даже с чувством говорит:
— Раньше бы я тебе бутылку за это поставил, а теперь, извини, благодарность в приказе.
«Или я человек лихой, чтоб впотьмах шастать?»
Серега вспоминает про окно, оборачивается. Но там, в маленькой комнатке, пусто. Неужели домой ушла? Серега продолжает заливку.
Надо прожить день. Даже если она ушла. И надо торопиться. Секция секцией, но уже покрикивает мастер: чего ты, Серега, копаешься, а еще плотник? Хорошо хоть она не видит и не слышит, думает Серега, усердно работая лопатой. Но она в окне, как назло. В окне, и смотрит на Серегу, улыбается. И жарко становится Сереге. Ничего, правильно, думает со злостью, меси раствор, знай свое место, ишь, загляделся… Слава Богу, день к концу, последняя заливка.
Потом Серега стоит в душе и слушает, как мужики толкуют о том, что скоро начнется кессон, пропади он пропадом, все здоровье угробишь, да ни за какие деньги. Серега еще не знает толком, что такое кессон, но знает, что пойдут мужики, побранятся, а пойдут в этот самый треклятый кессон, хоть и пропади он пропадом, но платят там пять сотен, где еще столько заработаешь?
С еще не просохшей головой Серега выходит на улицу, неся в теле приятную истому освобождения от тяжелого труда и прожитого дня. Поворачивает за угол того самого дома. И сталкивается.