По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)

Зато в тайнике, оборудованном в стене землянки, нашлось искомое.
Две банки тушёнки, десяток сухарей, завёрнутых в промасленную бумагу, килограммовый пакет с гречневой крупой, пачка чая, соль в пустом спичечном коробке, спички и даже плитка шоколада из НЗ. Здесь же лежало две картонные коробки с винтовочными патронами — по четыре обоймы в каждой. Итого: сорок патронов. Значит, с теми шестью, что в магазине, сорок шесть. Можно жить.
  
Так же имелась жестяная коробка с принадлежностями для чистки оружия и пустой вещмешок.
Огня Максим разжигать не стал. Почистил винтовку, убрал один патрон из магазина и добавил пять из новой обоймы, чтобы магазин был полон.
Собрал вещмешок, уничтожил малейшие следы своего пребывания, встал на лыжи и скрылся в лесу. Ему предстояло пройти по снегу около двадцати километров.
К санному тракту, соединявшему три небольшие деревни: Большое Любилово, Малое Любилово, Подолешье и село покрупнее — Новая Слобода, он вышел к обеду. Сразу за трактом протекала река Протва, ныне замёрзшая, и начинался густой и обширный лес.
В этом лесу, в заранее определённом месте, Ян Кос и Ровшан Каримов и должны были разбить лагерь.
Тракт пересекал язык леса шириной не менее километра, который затем расширялся и обрывался уже на правом берегу Протвы.
Максим намеревался пересечь тракт, затем незаметно перебраться по льду на левый берег и скрыться в лесу.
Однако ему помешали.
Сначала он услышал звяканье колокольчика, затем скрип полозьев и лошадиное фырканье, а затем женский крик-причитание:
— Ироды! Ироды проклятые! Хоть лошадь верните. Каштанку мою! Хоть что-нибудь… Последнее забрали, ироды! Креста на вас нет! Чем я деток кормить буду!
Оглядевшись по сторонам, Максим заметил удобный бурелом сразу из трёх, поваленных ветром и засыпанный снегом деревьев и нырнул под его защиту.
Спрятался, снял лыжи и винтовку, приник к естественной смотровой щели между стволами.
Из-за поворота показалась невысокая коренастая гнедая лошадка. Лошадка тащила гружёные сани. В санях, нахохлившись, сидели двое немецких солдат. Один правил лошадью. Второй, с винтовкой на коленях, сидел сбоку, свесив ноги с саней, и курил сигарету.
За лошадкой бежала простоволосая женщина средних лет в какой-то старой вылезшей шубе нараспашку, вязаной кофте, чёрной суконной юбке и валенках.
За женщиной, отставая от неё на пару десятков метров, бежала девочка лет шести в коричневатом пальтишке, валенках с головой, неумело замотанной в пуховый платок.
— Баба! — кричала девочка. — Баба, вернись!
«Да что ж такое, — подумал Максим. — Сплошные бабушки и прабабушки. Ни одного деда. Не говоря уже про отцов и матерей».
Лошадка, потряхивая гривой и звеня колокольчиком, шла не слишком быстро, и женщина за ней поспевала. Пока поспевала.
В мешках, гружёных на сани, шевелилась какая-то живность, раздавалось кудахтатье и повизгивание.
Куры и поросёнок, определил Максим. Всё ясно. Продовольственная команда. Ограбили окрестные деревеньки, теперь везут добычу к себе. Возможно, в Новую слободу. Если там, конечно, есть гарнизон. Ну, или ещё куда-нибудь. Вот и пусть везут, ему сейчас вмешиваться в эту ситуацию не резон. Женщину жалко, несомненно, но как-нибудь выживет. Недолго до прихода наших осталось.
— Ироды!!! — женщина неожиданно прибавила ходу, догнала сани, вцепилась в них. — Отдайте лошадку, поросёнка отдайте! Каштанка, Каштанка, тпру-у!
Немец натянул вожжи.
Лошадка остановилась.
— Sie hat michsatt, Gotthard [32], — услышал Максим.
— Was schlagen Sievor [33]?  — отозвался второй — тот, который курил.
— Töte sie [34], — приказал немец-возница.
— Почему я? — спросил курильщик. Разумеется, по-немецки.
— Потому что я старший.
— Уно, давай я ей просто прикладом в лоб дам? Она упадёт и отстанет. Вместе с ребёнком.
— Тебе жалко эту русскую бабу?
— Я католик, Уно. Одно дело убивать русских солдат, большевиков и жидов и совсем другое — женщин и детей.
— Наш фюрер не одобряет католиков.
— Это ты как лютеранин говоришь.
— Это я говорю, как истинный ариец. Нация выше религии.
— Между прочим, наш фюрер тоже католик. Это факт. Он в католической семье воспитывался.
Пауза.
— Дурак ты, Готтхард, — наконец, сказал лютеранин и ариец Уно. — Дурак и слюнтяй. Так и проходишь всю войну в простых стрелках. Подержи вожжи.
Готтхард бросил сигарету, пересел, взял вожжи.
Уно, поднялся в санях, снял с плеча винтовку, передёрнул затвор, прицелился в женщину:
— Zurück, oder ich schieße [35]! 
Девочка добежала до саней, вцепилась в шубу женщины.
— Баба, баба, пойдём домой! Пойдём домой, баба! — она плакала и кричала.
— Не уйду! — глаза женщины грели безумием. — Не пущу! Стреляй, гад! В нас обоих стреляй! Всё равно нам подыхать!
Она подхватила девочку на руки, та крепко обняла её за шею.
— Zurück zähle ichbis drei, — голос немца был холоден, словно лёд наПротве. — Eins, zwei… [36]
Максим видел, как его палец начал выбирать свободный ход спускового крючка.
Ждать дольше было нельзя.
Бах! — в морозном воздухе выстрел хлестнул, словно плеть.
От Максима до саней было не более двадцати метров.
Да он бы и с пятидесяти не промазал.
Пуля пробила голову Уно и толкнула его с саней. Истинный ариец выронил винтовку и мешком свалился на тракт. Только сапоги мелькнули.
Католик Готтхард не успел почти ничего. Лишь испуганно повернул голову на звук выстрела.
Максим нажал на спусковой крючок второй раз.
Бах!
Он видел, как пуля вошла немцу точно в лоб, и алые брызги фонтанчиком выплеснувшиеся из затылка.
Женщина с девочкой на руках замерла, не шевелясь, крепко прижимая к себе внучку.
Максим выскочил из-за бурелома и, не убирая винтовку от плеча, двинулся к саням, готовый выстрелить в любую секунду.
Интересно, что лошадка практически не отреагировала на стрельбу. Только переступила ногами, тряхнула головой и фыркнула.
Оба солдата были мертвы. Максим убедился в этом, повернулся к женщине.
— Всё, — сказал успокаивающе. — Всё кончилось. Меня Николай зовут. Вас как?
— Ма-мария, — прошептала женщина.
— Надо же, как мою маму, — улыбнулся Максим. — Ничего не бойтесь, Мария. Отвечайте быстро и по существу. Эта ваша лошадь, сани и всё, что в санях?
— Лошадь моя, Каштанка, сани тоже. В санях поросёнок в мешке, куры, картошка, капуста, морковка… Что-то моё, что-то соседей, Степаныча и Ленки. Нас трое во всём Подолешье осталось…
— Стоп, дальше ненадо. Немцы пешком пришли?
— На мотоцикле приехали. Он сломался, не заводился. Они его бросили, Каштанку забрали с санями.
— Откуда они, из Новой слободы?
— Нет, — помотала головой Мария и поставила девочку на ноги. Та продолжала держаться за бабушку, поглядывая на Максима светло-серыми глазами. — В Новой слободе немцев нет. С Угодского они.
— Угодское, — повторил Максим. — Это что?
— Село Угодский завод [37]. Большое, там, за Протвой, — она показала рукой на север. — Вёрст восемь отсюда. Так вы не из отряда?
— Какого отряда?
— Партизанского. Месяц назад в Угодском и по всей округе партизаны хозяйничали. Потом их немцы… — она осеклась. — Я думала, вы из них, из партизан.
— Нет, — покачал головой Максим. — Но я свой.
  
Решение пришло быстро.
— Где, говорите, мотоцикл остался?
— У меня во дворе. Бросили они его.
— Далеко отсюда?
— С полверсты.
— Поехали.
Трупы солдат Максим оттащил за бурелом — туда, где совсем недавно прятался сам, забросал ветками.Затёр и забросал снегом пятна крови. Сойдёт. Вряд ли немцы появятся здесь в ближайшие несколько часов. Что до местных, то, судя, по следам, по тракту ездили не часто. Как вообще эти двое рискнули поехать сюда на мотоцикле, загадка. Смелые немцы. Или голодные. В любом случае, ни смелость, ни еда им теперь ни к чему.