По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)

— По-человечески?
— Не придирайся к словам. И вообще, хватит валяться. Я тут слегка просканировал твой организм и могу сказать, что в целом всё нормально. Можешь функционировать почти с прежней производительностью. Ну, если, конечно, подкрепиться. Еда нужна.
Максим почувствовал, что холод помаленьку отступает. То ли разговор с КИРом так благотворно действует, то ли организм, очнувшись, набирает обороты. Вот только есть хочется, тут КИР прав. Причём, очень сильно.
  
Максим сунул руку в карман масхалата и тут же вспомнил, что ржаной сухарь, который лежал там на всякий случай, он сжевал раньше.
Хреново, сейчас бы очень пригодился.
Надо было два сухаря класть. Или три.
Ага, и две банки консервов. Не дури, всё не предусмотришь.
Ладно, это желание немедленно чего-нибудь съедобного сжевать мы сейчас подавим, чтобы думать не мешало. Подавим, но не забудем.
Он открыл глаза.
Поморгал.
Тусклый свет. Словно пробивается сквозь матовое белое армированное стекло. Причём армирование какое-то странное. Во-первых, его видно… Отставить стекло. Это же снег. Снег лежит на ветках. Нет, это не ветки. А что? Похоже на корни дерева. Длинные, извилистые, корявые. Заваленные сверху снегом. Ещё и лапник сверху наброшен. Он что, под деревом⁈
Так и есть.
Максим поднял руку, наткнулся на колючие корни. Перевернулся на живот, пополз к свету. Выбрался из-под корней и наваленного лапника, поднялся на ноги.
Это был еловый выворотень. Здоровущий, с хорошую пещеру. Старая ель в два обхвата жила долго, но в какой-то момент годы подвели, ветер выворотил её из земли вместе с корнями.
Она не упала, её удержали соседние деревья, а корни образовали что-то вроде навеса-углубления. Как раз спрятаться человеку.
Выворотень, да, так это называется.
Он огляделся. Вокруг был день и лес.
Снег продолжал падать, но пурга утихла.
— Какое сегодня число? — наконец, догадался он спросить у КИРа.
— Двадцать четвёртое декабря. Десять часов утра. Среда.
— А день, какой был день тогда? — пробормотал Максим. — Ах да, среда… [30].
— Осталось спросить, где я, вернее, ты, — подсказал КИР, и Максим подумал, что его искусственный друг сегодня на удивление разговорчив.
Видать, соскучился. Или на самом деле боялся, что его носитель, источник энергии и собеседник помрёт. Что автоматически означало бы и конец самого КИРа. Но он выжил. Вот КИР и радуется.
— В лесу, — сказал Максим. — Это я вижу. Могу также предположить, что лес этот тот же самый. — Но вот как я оказался под выворотнем, заваленный лапником, и где остальные… Мы, вообще, эшелон взорвали или как?
— Взорвали, — сказал КИР. — Ты был без сознания, но слух работал. Поэтому я всё слышал и, естественно, записал. Могу прокрутить запись.
— Лучше потом. Пока своими словами расскажи, — Максим огляделся вокруг себя, наклонился, заглянул под корни. — А, вот она, — вытащил винтовку, поверил. В магазине оставались патроны. Должно быть семь, он стрелял трижды. Дослал патрон в ствол, поставил оружие на предохранитель, забросил за спину. Так, а где лыжи? Вот они, там же, где и винтовка, под выворотнем. И даже палки тут же лежат. Предусмотрительно.
— Своими так своими, — согласился КИР, который был явно не прочь поговорить. — Тебя ранило в голову пистолетной пулей. Впрочем, ты это, наверное, и сам помнишь.
— Помню вспышку и боль. Дальше — темнота.
— Тебе повезло, — сказал КИР. — В очередной раз. Пуля не пробила кость и не вошла в мозг. Но кость треснула. Височная. Этого хватило, чтобы мозг отправил тебя в кому и занялся восстановлением. Поздравляю, он справился. Ну и я помог маленько. Давление поддерживал, за температурой следил, другое по мелочи.
Максим знал, что люди, которые вживляли себе «три И» — Искусственный Интеллект Имплант, так называемые нейролюди, — усиливают таким образом не только умственные способности. Но всегда считал, что человек, который умеет пользоваться сверхрежимом и развил в себе способности к ускоренной регенерации и прочим «чудесам» самоизлечения, в этом не нуждается. Что ж, оказывается, бывают случаи, когда нуждается. Даже, если друг КИР и слегка приукрашивает, всё равно ему спасибо.
— Спасибо тебе, КИР, — сказал он. — Громадное тебе, дружище, спасибо. Ты меня спас.
— Всегда пожалуйста, — довольным тоном и уже привычно ответил КИР. — Но ты сам себя спас. Точнее, твой мозг и твой могучий организм. Я так, чуток поддержал.
— Вот за это и спасибо, — сказал Максим. — Слушай, а чего мы стоим? Давай я пойду, а ты будешь рассказывать. Ты знаешь, где мы находимся?
— Точных координат не назову, но примерно знаю. В шести-семи километрах к юго-востоку от лагеря. Кстати, твои бойцы именно здесь приняли последний бой. Вон там, на пригорке, где пять берёз растут.
— Последний? Они… мертвы?
— Не могу сказать. Герсамия, Николаев и Озеров были живы, когда я их последний раз слышал.
Проваливаясь в снег, Максим дошёл до пригорка, взобрался на него.
Ни хрена не видно. Все следы исчезли под белым девственным снежным покровом. Теперь до весны ждать, пока не растает. Да и что он хотел увидеть и найти?
Максим огляделся, наклонился, сунул руку в снег возле толстой берёзы, пошарил.
Вот они.
Вытащил руку. На ладони тускло блеснули пустые гильзы из-под СВТ-40 калибром 7,62 мм.
Значит, здесь они лежали и отстреливались, а немцы шли… Вон оттуда?
Оказывается, этот вопрос он задал вслух.
— Отовсюду они шли, — ответил КИР. — Здесь наших окружили.
— Ладно, — сказал Максим. — Тут делать нечего, идём к лагерю. Он вернулся к выворотню, надел лыжи, поправил ремень винтовки, определился со сторонами света и пошёл на северо-запад.
Это оказалось не так просто. Приходилось прокладывать лыжню по глубокому снегу, а слабость полностью не отпускала, накатывала волнами. Да и голова ещё ощутимо болела (пальцами он нащупал плотный бинт, но снимать повязку не стал).
Однако шёл.
Он прокладывал лыжню, осторожно, стараясь не перенапрягаться (чувствовал, что сил мало, и организм не может бесконечно черпать их из своих запасов, которых тоже особо не наблюдается, — в его теле практически не было жира, сплошь жилы и мускулы). Шёл и слушал КИРа.
По словам Корабельного Искусственного Разума, до подхода эшелона отряд успел оттащить раненного командира и трупы немцев в лес. Даже мотодрезину сумели сковырнуть с рельс и забросать ветками. Впритык, но успели.
И рванули тротиловые заряды, как только паровоз, пересёк невидимую черту.
Сам паровоз и большая часть вагонов свалились под откос, и отряд, привязав командира к самодельной волокуше, совсем было собрался уходить, как случилось непредвиденное.
— На этот раз охрана эшелона оказалась серьёзней обычной, — рассказывал КИР. — Где-то сзади был прицеплен вагон с личным составом и платформа с зениткой и двумя пулемётами. Они не сошли с рельс, и зенитка с пулемётами практически сразу открыли кинжальный огонь по опушке. А солдаты — больше взвода, как я понял, причём это были матёрые, обученные вояки, егеря, выскочили из вагона и перебежками, широкой цепью, пошли в атаку на отряд, загоняя его в лес и стараясь окружить.
Далось это немцам дорого, наши стреляли метко, и враг нёс потери. Но не отставал. Видно, «Призраки» сильно разозлили немцев, и на этот раз они решили взять русских диверсантов во что бы то ни стало.
Герсамия, Николаев и Озеров уходили, стараясь увести егерей подальше от лагеря, но с раненым командиром на волокуше это было сделать трудно. А точнее, невозможно.
  
— Поэтому, когда окончательно поняли, что со мной им не уйти, решили спрятать меня под выворотнем, — догадался Максим.
— Не поэтому, — сказал КИР. — Вот, послушай запись.
Чьё-то тяжёлое дыхание. Далёкие редкие винтовочные выстрелы. Короткие пулемётные и автоматные очереди.
— Не оторвёмся, — Максим узнал голос Герсамия с характерным акцентом. — С командиром — не оторвёмся. Заруба и Гнатюк долго не продержатся. Их двое всего. И патронов мало.