По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)

— Хватит, — уверенно сказал мальчишка. — Мы к зиме долго готовились. Одной картохи два мешка ещё запрятаны. Сало есть. Мука. Пшено. Другое разное.
Выйдя со двора, Максим обернулся. Уже окончательно стемнело, но в свете затухающего костра хорошо были видны две тёмные фигуры. Одна их них — это была Степанида Константиновна — подняла руку и перекрестила уходящих.
Спасибо вам, Степанида Константиновна, подумал Максим. Спасибо. Постараемся сделать всё, как надо.
  
Погода изменилась на следующий день к вечеру. Всё в точности так, как обещала Степанида Константиновна. Сначала пошёл снег, а сразу после полуночи поднялся и ветерок. Пока не очень сильный, но крепнущий. Снег и ветер. Пурга. Лучшая погода для диверсанта.
Максим поймал себя на том, что раз за разом возвращается мыслями к Степаниде Константиновне, Косте, маленькой Оле и даже коту, имя которого он так и не удосужился узнать.
Представлял себе, как умерла Степанида Константиновна. Тихо, во сне. Помолившись перед этим перед иконами и попросив Богородицу и Её Сына первое: позаботится о правнуках и второе: наслать пургу на три дня. Чтобы их отряд успел затеряться в лесах. А для себя — ничего. Даже лишнего дня жизни.
Как двенадцатилетний мальчик Костя, убедившись, что прабабушка не дышит, сначала разговаривает с сестрой, стараясь помягче донести до неё, что бабушка ушла к боженьке, в которого верит. Но маленькая девочка уже видела войну и смерть, всё понимает, поэтому не плачет, а только смотрит на брата своими большими синими глазами, прижимая к себе деревянную куклу.
Она заплачет потом, когда будет помогать брату завернуть тело прабабушки в саван, они дотащат его до могилы по снегу, столкнут вниз, а потом брат возьмёт лопату и закидает могилу землёй. А потом ещё раз, когда проснётся ночью в своей кровати, и её пронзит острое понимание того, что прабабушки больше нет, и они с братом Костей остались одни-одинёшенькие на всём белом свете.
Я ведь так и не узнал, что случилось с их матерью и отцом, думал Максим. Почему одна прабабушка? Хотя, что там узнавать, и так всё ясно. Война с ними случилась. Как и с миллионами других советских людей.
Я вернусь, сказал он себе. Я обязательно сюда вернусь. Если не смогу сам, попрошу, кого следует. Дети не должны быть одни. Никогда и ни за что.
Толовые шашки заложили уже в темноте. Свет от фонариков в бетонной водоотводной трубе был практически не виден, а на случай непредвиденного патруля Максим вместе с Николаевым и Гнатюком прикрывали место работ с опушки леса.
Взрывчатку закладывали Озеров, Герсамия и Заруба. Яна Коса и Ровшана Каримова оставили вместе с рацией охранять лагерь и быть готовыми покинуть его в любую минуту.
— Ждёте нас до четырёх утра, — приказал Максим. — Если не вернёмся, уходите. Ян, ты знаешь куда. На новом месте ждёте двое суток. Потом, Ян, свяжешься с командованием, доложишь, что во время выполнения задания мы погибли, и запросишь план дальнейших действий.
— Мы будем ждать до пяти, — сказал радист. — И никаких «погибли», товарищ командир. Возвращайтесь живыми. Мы в вас верим. Правда, Ровшан?
— Самарканд верит и ждёт, — ответил Каримов и показал большой палец.
— Самарканд и Краков, — подтвердил Ян.
Открытая мотодрезина с установленной на ней пулемётом и четырьмя вооружёнными немецкими солдатами подошла со стороны Калуги, когда работы в трубе ещё не были закончены.
Её мотоциклетное тарахтение Максим услышал издалека и шепнул Гнатюку:
— Приготовься, Остап.
— Готов, товарищ командир, — шепнул тот в ответ. — Слышу.
Звук приблизился.
— Давай.
Пронзительный и тоскливый волчий вой пронёсся над железной дорогой.
Один раз и тут же второй.
Рядовой Гнатюк убрал, сложенные рупором ладони от губ и посмотрел на командира — ну как, мол?
«Отлично» — показал Максим большой палец.
Свет фонариков в трубе погас.
Максим знал, что Озеров и остальные, скорее всего, тоже услышали и почувствовали приближение дрезины, но гарантии не было.
— Похоже, — одобрил Савватий, когда Гнатюк в лагере продемонстрировал своё умение. — Это точно услышим.
— До печёнок пробирает, — согласился Заруба. — Шли за мной волки однажды, бр-рр, — он передёрнул плечами, — никому не пожелаю.- Могу ещё качкой [28], — гордо объявил Остап. — Пивнем [29], совой. Много кем могу. Показать?
— А ну-ка, — сказал Максим.
Гнатюк продемонстрировал.
Получалось здорово. Если закрыть глаза, казалось, что где-то крякает утка, ей отвечает задорный крик петуха, и затем, включаясь в общий разговор, начинает ухать и тренькать сова.
— Да ты настоящий талант, — похвалил Максим. — Учтём на будущее. Но сейчас пусть будет волк.
Пурга ещё не успела разыграться в полную силу, и за косо летящим снегом Максим видел, как дрезина тормозит и останавливается прямо перед бетонной трубой внизу, в которой притаились товарищи. И фактически напротив их секрета.
Вот чёрт, неужто что-то заметили?
Очень странно, не должно такого быть.
Он глянул на часы.
Семь минут до эшелона.
— Давай быстрее, Фриц, — послышался недовольный голос с дрезины. — Нашёл время.
— Прижало, — извиняющимся тоном ответил Фриц. — Я быстро.
Тёмная фигура в шинели, каске и с винтовкой за плечами спрыгнула с дрезины и, увязая в снегу, побежала вниз с насыпи прямо к ним.
Максим крепко выругался по себя. Кажется, этот Фриц собрался облегчиться. Не повезло.
План на подобный случай был разработан ещё в лагере.
Максим выстрелил в голову незадачливого Фрица и тут же перенёс огонь на дрезину.
Никто из немцев так ничего и не понял, прежде чем умереть.
Первым с простреленной головой свалился в снег Фриц — пуля из СВТ-40 вошла ему точно в лоб.
Тут же последовало два выстрела подряд — Николаева и Гнатюка.
Оба целились в солдат на дрезине и оба попали.
Это было не слишком сложно, учитывая расстояние до железнодорожной насыпи и горящую за снегом фару.
Наконец, второй выстрел Максима уложил последнего солдата.
— Быстро! — скомандовал Максим, вскакивая. — Дрезину — под откос, забросать лапником. Трупы — в лес. Пять минут на всё.
Выстрел прозвучал, когда Максим выскочил на рельсы и забрался на дрезину, чтобы сбросить с неё трупы.
Только вот один «труп» оказался ещё не совсем трупом.
В последний момент Максим увидел направленный на него «вальтер» и попытался уйти с линии огня вправо, одновременно нажимая на спусковой крючок винтовки.
Ему почти удалось.
Пуля, выпущенная из СВТ-40, пробила немецкому солдату грудь с левой стороны и превратила его в труп окончательно.
Но и немец успел вовремя нажать на спусковой крючок своего «вальтера».
Вспышка выстрела резанула по глазам, острая боль обожгла левый висок и плеснулась куда-то к сердцу.
«Как некстати…» — медленно, очень медленно проплыла мысль, и вслед за ней, сразу же, словно гигантский чёрный занавес, упала тьма.
  
Глава двадцать первая
 
Холодно.
Как же, мать его, холодно.
Кажется, что вокруг сплошной холод. Не адский мороз, которому невозможно противостоять, а можно только поддаться, расслабиться и понадеяться, что перед наступлением вечного сна станет хоть чуточку теплее.
Нет.
Это холод исподволь пробирается сквозь одежду, заставляет зубы стучать, а тело дрожать. Тормошит. Не убивает, но мешает, сволочь, жить. Сильно мешает.
Жить?
Значит, я жив?
— Жив, — сообщил знакомый голос. — Хотя на этот раз был на волосок. Впрочем, как и в прошлый и в позапрошлый.
  
— КИР. Это ты?
— Нет, блин, — в голосе КИРа он явственно различил сарказм. — Дух Святой с тобой разговаривает. Готовит, так сказать, к переходу в мир иной. Конечно, я, кто ж ещё, — добавил он. — Не перезагрузишься с тобой по-человечески. То один сюрприз, то другой.