По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)

Небу, в которое тянуло немедленно подняться.
Потому что можешь.
Хорошо на земле, надёжно. Но небо — это небо. Ни с чем не сравнить. Разве что с морем…
Ещё есть космос, но это уже совсем другое. Космос враждебен человеку и слишком велик, чтобы его можно было осознать и понять. Космос никогда не станет человеку родным и близким, что бы ни сочиняли писатели-фантасты. Он бывает завораживающе прекрасен — это да, но всё равно остаётся чуждым.
  
Но ты ведь скучаешь по космосу, подумал он.
Да, скучаю. Но по космосу ли? Может быть, я скучаю по своей работе? Я же всё-таки космонавт.
Сейчас у тебя другая работа.
Точно.
Вот поэтому я и хочу снова подняться в небо.
— Два круга, — предупредил инструктор. — Не больше. И без самодеятельности. Взлёт, набор высоты, горизонтальный полёт, разворот, посадка. Строго.
— Не волнуйтесь, — сказал Максим. — Я человек дисциплинированный.
После «ишачка» ЛаГГ-3 показался Максиму тяжеловатым и малоповоротливым.
— Так он и впрямь тяжёлый, — сообщил ему КИР. — Три тонны взлётного веса против тонны и семисот пятнадцати килограмм у «ишачка».
Однако после набора высоты и перехода в горизонтальный полёт, Максим понял, что самолёт ему, скорее, нравится.
Он был намного быстрее И-16 (как минимум, на сотню километров в час) и на самом деле хорошо слушался ручки управления.
Если, конечно, её не дёргать, как застёжку лифчика, вспомнил он слова Коробкова.
А он не дёргал, плавно работал.
Вооружение и вовсе было не сравнить. Двадцатимиллиметровая пушка ШВАК и три синхронных пулемёта (два ШКАСа калибром семь шестьдесят два миллиметра и один БС двенадцати и семь десятых миллиметра) — это сила. Любой бомбёр завалить можно от нечего делать.
Ладно, не от нечего делать, с определёнными трудностями. Но всё равно, «ишачок» со своими четырьмя ШКАСами против ЛаГГа — как муха против шершня.
— Самое главное, — продолжал просвещать Максима КИР, — это невероятно живучий самолёт. Его невозможно поджечь. Ну, почти невозможно.
— Дельта-древесина?
— Она. Фактически обшивка ЛаГГ-3 — это негорючий пластик. Формальдегидная смола с древесными волокнами. Говорят, даже Сталин пытался её поджечь и у него ничего не вышло.
— Да ладно, — не поверил Максим. — Сталин?
— Ага. Лавочкин демонстрировал ему кусок обшивки и рассказывал о самолёте. Иосиф Виссарионович выбил на этот кусок горящий табак из своей трубки. Под конец разговора посмотрели — даже следа не было.
— Легенда, — сказал Максим.
— Возможно. Но факт остаётся фактом — на ЛаГГе можно погибнуть, но не сгореть заживо.
Сделав положенные два круга, Максим аккуратно посадил самолёт.
Вырулил настоянку, заглушил мотор. Отстегнулся, сдвинул фонарь, выбрался на крыло и спрыгнул на землю.
— С почином, — поздравил его подошедший инструктор. — Ну как машина? Многим с первого раза не нравится.
— Мнепонравилась, — искренне ответил Максим. — Хороший самолёт. Бомбёры валить — самоё то.
— Приятно видеть понимающего человека, — улыбнулся инструктор и протянул руку. — Меня, кстати, Виктор зовут.
— Николай, — представился Максим.
— Да, я знаю. Наслышан, к слову, о твоих подвигах… ничего, что я на «ты»?
— Только «за», Витя. И что говорят?
— Говорят, ты два «юнкерса» из винтовки грохнул. С земли. Честно сказать, звучит как сказка.
— Чистая правда, — ответил Максим. — Помнишь, как в нашей песне поётся? Мы рождены, чтоб сказку сделать былью [2]. Вот я и делаю.
Расстались если не друзьями, то добрыми товарищами.
Максим отправился в общежитие, чтобы взять шинель и кое-какие вещи, а затем поспешил на автобус до Ростова.
Чуть потрёпанный, но ещё вполне бодрый ЗИС-16 домчался до Ростова за каких-то сорок минут.
Въехал в город через Аксай, проскочил Нахичевань, выехал на улицу Советскую, миновал Театральную площадь с её архитектурно знаменитым на весь мир театром имени Горького.
По дороге останавливался там и тут, высаживая лётчиков по их просьбе.
Максим смотрел в окно, сравнивая нынешний Ростов с тем, что помнил он.
Уличные фонари не горели (светомаскировка), осенние сумерки быстро сгущались, но Максим видел всё, что нужно.
Вот и Ворошиловский проспект, а за ним и Будённовский с самым высоким и, пожалуй, красивым зданием в городе — доходным домом Рецкера и Хосудовского, построенным незадолго до революции в стиле модерн.
Вон, его хорошо видно чуть ниже между улицами Баумана и Тургеневской.
К лету сорок второго, когда немцы второй раз возьмут Ростов, здание будет полностью разрушено, и его уже не восстановят. Сейчас в нём должна быть гостиница «Дон».
Откуда он всё это знал? Игорь, его ростовский товарищ рассказывал когда-то. Он был большим знатоком Ростова и вечно откапывал какие-то интересные факты из истории города.
Забавно, подумал Максим. Я подумал об Игоре в прошедшем времени. Хотя на самом деле он ещё даже не родился. Вот он — парадокс восприятия времени. Объективно тот же Игорь живёт в будущем. Но субъективно — в прошлом.
Вероятно, ещё и потому, что подсознательно ты понимаешь — тебе не вернуться в своё время. Никогда. Значит, для тебя не только Игорь находится в твоём прошлом — все люди Земли из две тысячи девяносто пятого года. Все. Включая маму, отца, дедушек с бабушками, друзей, товарищей и просто знакомых.
Впервые после взрыва корабля он осознал это настолько остро. Даже, кажется, слегка скрипнул зубами.
Разве что чудо?
Ну да, ну да.
Кто-нибудь, в конце концов, разберётся в том, что произошло, и за ним пошлют второй корабль, а по совместительству машину времени.
Ага, размечтался…
— Здесь остановите, — попросил шофёра капитан Сергей Тимаков.
Автобус затормозил на углу проспекта Будённовского и улицы Энгельса. Водитель открыл переднюю дверь.
— Выходим, — скомандовал Тимаков.
Они вышли. Они — это Максим, Тимаков и Никаноров.
— Предложение такое, — сказал Никаноров. — Ты сейчас устраиваешься на своей Московской тридцать один, а через сорок минут мы с Игорем за тобой зайдём. Если, паче чаяния, не устроишься, — дуй к нам, на Островского шестьдесят семь. Мы там приземлились. Это переулок ниже по Энгельса и направо, — он показал рукой. — Вон там. Две комнаты на втором этаже, спросишь. Найдём, где тебя положить, а завтра разберёмся. Вопросы?
— Только один. Куда идём? Надеюсь, в злачное место?
— Злачнее не бывает. Ресторан «Деловой двор», один из немногих, который работает даже в это тяжёлое время. Деньги-то есть у тебя, извини за вопрос?
— Хватит, чтобы угостить боевых товарищей, — усмехнулся Максим. — Мне за сбитые выдали. И зарплату за сентябрь.
— Чистый буржуй, — кивнул Никаноров. — Но делить будем на троих. Как у нас говорят, чем точнее расчет — тем крепче дружба.
На том и порешили.
Тимаков и Никаноров пошли вниз по Энгельса, а Максим перешёл на другую сторону, дошёл по Будённовскому до Московской, повернул направо и вскоре стоял перед домом номер тридцать один.
Двухэтажный, с полуподвалом, вероятно, конца девятнадцатого — начала двадцатого века, с двумя роскошными и уже потерявшими половину листвы липами. Максим обратил внимание на довольно необычное полукруглое окно над входом и вошёл во двор.
Огляделся.
Колонка с водой. Деревянный сортир. Какие-то кривоватые сараи. Возле колонки набирала воду в ведро женщина в тёмной одежде.
— Добрый вечер, — поздоровался Максим.
— И вам здравствуйте, молодой человек.
— Не подскажете, где мне найти Клавдию Ильиничну?
— Комнату, что ли, хочешь снять? На постой?
  
— Вы весьма проницательны.
— Да тут и проницать нечего, сразу всё видно, как на ладони. Вон дверь от тебя по левую руку. Туда постучи.
Женщина подхватила ведро и скрылась в глубине двора.
Максим подошёл к указанной двери и уверенно постучал.