По прозвищу Святой. Книга третья (СИ)

— Пули, погуще! По оробелым! В гущу бегущим грянь, парабеллум!, — ответил цитатой Максим и взял оружие.
— Это кто? — не понял Судоплатов.
— Это Владимир Маяковский. Поэма «150 000 000».
— А, горлан-главарь. Хороший был поэт. Жаль, в жизни слабаком оказался.
— Потому что сильные люди не кончают жизнь самоубийством?
— Именно. Сильные борются до конца. Хотя, конечно, обстоятельства разные бывают. Помню, был у нас такой Козельский, бывший царский офицер… — Судоплатов прервался. — Ладно, неважно. Давай, покажи, на что способен. Дистанция — пятьдесят метров. Три пристрелочных, пять зачётных. Огонь!
  
Максим чуть расставил ноги, поднял пистолет двумя руками (левая поддерживает снизу правую) и выстрелил восемь раз подряд без перерыва.
— Даже так? — чуть приподняв брови, осведомился Судоплатов. — Что ж, пошли, посмотрим.
Все подошли к мишени, на которой был изображён черный силуэт человека по грудь (почему-то в английской каске времён Первой мировой войны) с белыми и чёрными концентрическими кругами и цифрами от «1» до «10».
— Отлично! — воскликнул Судоплатов. — Просто отлично! Семь в десятку и только раз промазал. Даже я так вряд ли смогу.
— Попал все восемь, — сказал Максим. — Просто две пули — одна в одну. Присмотритесь.
— А ведь и верно, — подтвердил полковник Орлов, наклонившись к мишени. — Вот, — он показал пальцем. — Едва заметно смещение.
— Силён, — покачал головой Судоплатов. — Что насчёт винтовки?
Из обычной трёхлинейки, стоя, Максим на дистанции сто метров выбил сто очков из ста возможных. Столько же — из «маузера».
— Анатолий Николаевич, — обратился Судоплатов к Михееву. — Отдай мне товарища лейтенанта. Я из него лучшего диверсанта всех времён и народов сделаю.
Михеев засмеялся.
— Пока не могу, — ответил. — Самому нужен. Опять же, ты и твои архаровцы в глубоком тылу работаете, а нас сейчас ближний интересует. Но со временем всё может быть. Особенно, если поможешь с набором диверсионной группы.
— А чего сразу архаровцы?
— Так я ж в хорошем смысле. Архаровцы — значит, отчаянные.
— Ну, если в хорошем… Помогу, не вопрос. Хоть архаровцами, хоть подготовкой. Кто нужен?
— Радист в первую очередь, — сказал Максим. — Радиста у меня точно нет.
— Будет тебе радист. Есть у меня один, из интернациональных бригад, в Испании ещё воевал. Поляк. Ян Кос зовут. Он не только радист. Стреляет немногим хуже тебя, взрывное дело тоже знает. Смелый, надёжный.
— Не сильно гоноровый? — спросил Максим. — А то у поляков бывает.
— У наших тоже, — сказал Судоплатов. — Нормальный, что такое воинская дисциплина, знает.
— Беру, — сказал Максим.
До вторника четвёртого ноября, когда были назначены экзамены, Максим ещё раз успел проштудироватьвсе учебники и методические пособия, сходил на несколько лекций и практических занятий, на которые посчитал нужным сходить, и занимался поиском своих ребят-разведчиков из сорок второй дивизии. В который раз сетуя, что в этом времени нет интернета, и вообще связь и передача информации находятся, можно сказать, в зачаточном состоянии.
Да, уже есть телефон, радио, телевидение и начали появляться первые ЭВМ.
Но всё равно на первом месте — бумага. Оборот писем, распоряжений, приказов, инструкций, и многого, многого другого требует времени и бюрократии.
Кое-что, однако, выяснить удалось. В первую очередь, благодаря организации, к которой нынче относился Максим. К работникам НКВД в стране традиционно относились с большим уважением. В чём-то это уважение было, конечно же, замешано на страхе — военные (и нетолько они) хорошо помнили сравнительно недавнюю «ежовщину», во время которой пострадали многие невинные люди, но не только на нём. Люди видели, чувствовали и знали, как работают чекисты — не щадя ни своего времени, ни здоровья, ни жизни. Наравне со всей страной.
В ожесточённых боях при выходе из окружения сорок вторая стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Васильева Николая Васильевича понесла громадные потери. В связи с этим было принято решение дивизию расформировать. Сам Васильев поступил в распоряжение Военного Совета Юго-Западного фронта. Оставшиеся в живых бойцы и командиры были распределены по другим частям.
Пустив в ход всё своё обаяние, остатки шоколада из лётного пайка и бутылку коньяка, приобретённую за бешеные деньги у знакомого уже мужичка с Центрального рынка, Максим выяснил, что его командир, лейтенант Егор Латышев, до сих пор на реабилитации в Астрахани.
Пулемётчик Муса Герсамия и снайпер-якут Иван Николаев живы, находятся в резервном полку под Москвой.
Сержант Найдёнов и рядовой Прокопчик погибли смертью храбрых. Максим знал об этом и раньше, но теперь сведения подтвердились.
Следы рядового Гринько затерялись.
Между делами ещё дважды встретился с Судоплатовым и познакомился со своим будущим радистом поляком Яном Косом. Тот оказался молодым симпатичным русоволосым парнем лет двадцати шести-двадцати семи с улыбчивыми серыми глазами.
По-русски он говорил очень хорошо, практически без акцента, хотя и любил время от времени вставлять польские словечки.
— Ещё какими-то языками владеешь? — спросил Максим.
— Кроме родного польского, украинским и испанским. Немного немецким. Разрешите вопрос, товарищ младший лейтенант?
— Конечно.
— С парашютом прыгать придётся?
— Вполне вероятно. А что?
— Высоты боюсь, — с самым серьёзным видом сказал Янек и тут же рассмеялся. — Шучу, не боюсь. Но прыгать не люблю.
— Что так?
— Nie wiem, — пожал плечами радист и тут же поправился. — Не знаю. Трижды прыгал, все три раза удачно. Не понравилось.
— Нам всем много чего не нравится, — сказал Максим. — Я, вот, терпеть не могу по грязи на брюхе ползать, а приходится. Причём постоянно.
— Не обращайте внимания, товарищ лейтенант, — махнул рукой Кос. — Это всё bzdura, чепуха. Надо будет — прыгну.
На том и порешили.
Экзамены во вторник Максим сдал на «пятёрки». Включая уголовное и следственное право.
Станислав Маркович сдержал слово и устроил Максиму не просто экзамен, а самый настоящий марафон.
Но куда там.
Максим просто всё помнил наизусть и давал нужный ответ мгновенно.
— Поразительно, молодой человек, поразительно, — сказал под конец пожилой преподаватель, снимая и протирая старомодное пенсне. — Поразительные память и внимание. Феноменальные, я бы сказал. Был у меня, помнится, однокурсник в Казанском университете, тоже на лету всё схватывал. Но и ему с вами было бы непросто тягаться, думаю.
— Что за однокурсник? — спросил Максим.
— Ульянов Владимир Ильич, — едва заметно улыбнулся Станислав Маркович и подмигнул. — Слыхали о таком?
Четвёртого ноября Максим экстерном сдал все экзамены и на следующий день, пятого числа, вышел приказ о зачислении его в ряды НКВД и присвоении нового внеочередного звания лейтенанта государственной безопасности.
— Поздравляю, Коля, — пожал ему руку Михеев, когда Максим явился к нему при полном параде — в новенькой форме и всеми наградами на груди. — Лёгкой жизни не обещаю. Но будет интересно.
— Лёгкой жизни не ищу, а скучать не люблю, — ответил Максим. — Обмоем звание, Толя? А то как-то неправильно получается, даже Героя ещё не обмыли.
— Сколько сейчас? — Михеев посмотрел на часы и сам себе сказал. — Семнадцать часов. Давай, если только недолго.
Максим сходил к своей шинели, которую перед этим оставил на вешалке, достал из внутреннего кармана бутылку водки, из левого четвертинку чёрного хлеба, завёрнутую в газету, из правого — банку мясных консервов, тоже в газете.
  
— Ставь на стол, — показал Михеев и полез в сейф, откуда извлёк два гранёных стакана, солонку, две ложки и одну луковицу.
Расстелили на столе всё ту же газету, открыли, нарезали.
— Сначала Героя, — сказал Михеев.
Максим открутил от кителя Золотую Звезду, бережно положил в стакан.