Инженер Петра Великого 14 (СИ)

Он посмотрел на меня с уважением.
— Твое вмешательство оказалось своевременным. Просиди этот паразит там еще полгода — от завода остались бы одни руины. А так… Ущерб есть, но обратимый. Ты заложил в проект такой запас прочности, построил все так основательно, что даже идиот не сумел разрушить систему за пару месяцев. С защитой от дурака строил.
— Меня беспокоит Меншиков, Яков, — признался я. — Щеглов сейчас помчится к нему, наплетет с три короба. Угроза убийством, пистолет у виска, изгнание. Александр Данилович за своих стоит горой, может и вспылить.
  
Брюс рассмеялся — сухо, отрывисто, словно треснул старый пергамент.
— Вспылить? Александр Данилович? О нет. Ты недооцениваешь его выдержку. Он — политик. И любит он, прежде всего, себя и свою власть.
Взяв со стола циркуль, Брюс повертел его в пальцах, словно взвешивая аргументы.
— Представим ситуацию. Щеглов врывается к «папочке», брызжет слюной, истерит о встрече с покойником. Думаешь, Светлейший распахнет объятия? Ошибаешься. Его первым чувством станет страх, что этот идиот откроет рот не в том месте.
— Это как?
— Твоя смерть, Петр, — главный козырь во внешней политике Государя. Фундамент нашей позиции. Мы — жертвы вероломства, имеем священное право на месть. Европа верит в этот спектакль. Если занавес упадет раньше времени… Нас объявят лжецами, мы потеряем лицо и союзников.
Брюс наклонился вперед, и его взгляд за стеклами очков стал жестким, пронизывающим.
— Тайна твоего «ухода» — государственный секрет. Раскрывший его — враг короны, предатель. Даже если это плоть и кровь фаворита. Меншиков понимает такие вещи лучше всех. Если Щеглов вякнет хоть слово, если проболтается в кабаке или черкнет письмецо… Александр Данилович лично, своими руками свернет ему шею в тихом подвале. И объявит, что бедняга подавился рыбной костью. Тишина для него сейчас дороже родной крови.
Логика Брюса была железной, как станина моих станков. В большой политике инстинкт самосохранения всегда побеждает сентиментальность. Напряжение отпустило.
— Значит, Щеглов будет молчать?
— Как рыба об лед, — заверил колдун. — Меншиков заткнет ему рот так надежно, что парень и дышать будет через раз. А тебе… тебе он еще спасибо скажет. За то, что убрал дурака, позорящего фамилию и подставляющего Наместника. Считай, оказал ему санитарную услугу.
Откинувшись в кресле, я наконец-то выдохнул.
— Спасибо, Яков Вилимыч. Успокоил.
Он подошел к окну, глядя в темноту.
— Остается одна вещь. Щеглова нет. Ты — призрак. Кто будет управлять заводом? Официально, по бумагам? Подписывать приказы из могилы проблематично даже для такого гения, как ты.
Я задумался. Действительно. Завод отбит силой, но юридически я там — никто, самозванец. И эту проблему дерринджером не решить.
— Ты мертв, Петр, — отчеканил он, подойдя к столу и выбивая пальцами дробь по карте. — Это факт. Имя высечено на камне в Петропавловке, герб опущен, владения отошли в казну.
Я кивнул:
— Знаю. Однако завод работает. Решение найдется…
— Решение? — улыбка Брюса стала шире. — Ты мастер, Петр Алексеевич. Стратег. Но в этот раз ты переиграл сам себя. Созданная тобой идеальная легенда теперь душит своего создателя. Каким образом ты планируешь управлять Игнатовским? Подписывать векселя на чугун, приказы о найме, казенные контракты? У «Гришки-денщика» нет права подписи, а призрак генерала Смирнова в суде показаний не дает.
Возразить было нечего. Силовой захват завода и депортация Щеглова — это тактика, но стратегически я оставался нулем. По документам — самозванец, оккупировавший государственную собственность. Любой дьяк из Приказа, имея за спиной роту солдат, выставит меня на мороз в два счета, и закон будет на его стороне.
— Каков план? — мрачно спросил я. — Воскрешение? Явиться в Ближнюю канцелярию с заявлением, что похороны были шуткой?
— Рано, — качнул головой Брюс. — Легенда о мученике — на ней держится дух армии и политика Алексея, ломать этот фундамент нельзя. Однако Государь… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Государь нашел выход. В своем духе.
Он извлек из потайного ящика папку тисненой кожи.
— Мы с Петром Алексеевичем разбирали этот казус вчера. Осознав, что ты жив, но обязан оставаться мертвым, он хохотал до икоты, пугая лошадей. «Смирнов наш — голова, — говорил, — но тут маху дал. Придется выручать».
Брюс хитро прищурился.
— Тебе требуется новая личность. И документы на имя мещанина Иванова здесь не спасет. Нужен статус. Вес. Броня, чтобы ни одна собака, ни один Щеглов не посмел тявкнуть при твоем появлении в цеху. Ты должен ногой открывать двери в коллегиях.
— И кто я теперь? — усмехнулся я. — Барон Мюнхгаузен?
— Не знаю кто это, но бери выше. Мы ведь теперь протекторы Женевы, спасители республики. Нам удалось… деликатно намекнуть Совету, что спасение от австрийцев и жирные заказы на оптику требуют благодарности. Они согласились. С восторгом.
Папка раскрылась. На свет появился первый лист — плотная гербовая бумага, сургучные печати, шелковые ленты.
— Изучай.
Латынь, вязь, пафос.
«Совет Республики Женева… во изъявление глубочайшей признательности… сим учреждает титул Графа Женевского… с правом ношения герба и привилегиями…».
— Титул? — я поднял взгляд на Брюса. — У кальвинистов?
— Теперь есть. Единственный. Почетный и экстерриториальный. Земель не дает, зато обеспечивает полное признание. Формально — высшая награда, фактически — входной билет в европейскую элиту.
На свет появился второй документ — именной указ Петра. Размашистый, летящий почерк царя, кляксы, оставленные в спешке пером, — бумага дышала энергией самодержца.
— А теперь — десерт. Кому же достается этот эксклюзивный титул?
Я вчитался в строки.
«Жалуем титул Графа Женевского, со всеми правами и почестями, нашему верному слуге, инженеру и механику… Григорию Небылицыну».
— Кому⁈ — воздух застрял в горле. — Небылицыну?
— Именно, — лицо Брюса расплылось в широкой улыбке. — Идея Петра. «Раз он любит сказки рассказывать, пусть и фамилия соответствует. Небыль. То, чего нет. Небыль в лицах».
— Это… шутка такая?
— Гениальная импровизация. Для света ты теперь — Григорий Иванович Небылицын. Дальний родственник покойного батюшки, побочная ветвь, всплывшая из небытия. Эксцентричный богач, выписанный из-за границы, где проживал инкогнито, посвятив себя наукам. Человек без прошлого, зато с блестящим будущим.
Глядя на указ, я отказывался верить глазам. Петр сконструировал мне новую жизнь с нуля, приправив это юмором, достойным Всешутейшего собора.
Брюс выложил третий козырь.
«Сему графу Небылицыну, в знак особого доверия и в память о нашем почившем друге, генерале Смирнове, даруется в полное и безраздельное управление, с правом наследования, усадьба Игнатовское и все прилегающие заводы. Дабы дело Смирнова жило».
— Владей. Теперь все законно. Подпись, печать. Ни один чиновник не подкопается. Ты — хозяин. Граф. Иностранный специалист на русской службе.
Взяв бумаги, я ощутил предательскую дрожь в пальцах. Это было больше, чем решение юридической головоломки. Петр простил обман и принял мою игру, вручив карт-бланш. Шанс начать с чистого листа, сбросив груз старых ошибок и связей. Стать тем, кем я всегда стремился быть — инженером с ресурсами и властью, свободным от придворных обязательств.
Граф Небылицын. Человек-невидимка с паспортом.
— Безумие, — выдохнул я.
— В России возможно все, мой друг, — развел руками Брюс. — Даже получение графского титула посмертно. Поздравляю, Ваше Сиятельство.
  
Взгляд зацепился за нарисованный на грамоте герб. Пустой щит? Нет, там была тонкая, едва заметная графика. Птица, восстающая из огня. Феникс. В клюве он сжимал не ветвь, а циркуль.
Снизу, рукой Брюса, выведен девиз: Ex Nihilo. Из ничего.
— Красиво, — ком в горле мешал говорить.
— Эскиз Петра, — пояснил Яков. — Его слова: «Пусть знает, что я помню. И пусть помнит, зачем восстал из пепла. Прятаться по углам мы ему не дадим. Его удел — строить».