Инженер Петра Великого 14 (СИ)

Писать слезные письма Меншикову? «Александр Данилыч, уймите 'кровинушку»? Унизительно и, главное, неэффективно. Пока Светлейший, скрипя сердцем, примет решение (родная кровь все-таки), много чего могло произойти.
Идти на поклон к Алексею тоже не имело смысла. Наместник занят большой политикой, ему не до мелких дрязг в каком-то имении. К тому же назначение Щеглова — его рук дело. Заявить «Твой человек — вор» равносильно обвинению царевича в ошибке. Монархи такого не прощают. Тем более тем, кого сами же официально похоронили.
  
Раскрытие инкогнито — риск. Нарушен режим секретности, враг увидел лицо. Однако лишь шоковая терапия могла сработать мгновенно. Щеглов сломался не от вида пистолета. Его психику раздавил вид мертвеца, явившегося за долгами. Мистический ужас, страх перед возмездием с того света сработал надежно.
Можно было бы забрать в плен и бросить его в клетку. Но опять пришлось бы разбираться с Меншиковым. Не думаю, что он на моей стороне оказался бы.
Слуги просят защиты у барина. Хозяева вышвыривают воров из своего дома самостоятельно. Я защитил свой проект. Точка.
— Приехали, командир, — голос Федьки раздался сквозь мысли. — Рогатки видать.
Сквозь смотровую щель в серой мгле проступили полосатые столбы заставы и будки караульных. Ворота столицы.
— Тормози, — скомандовал я. — Дальше пешком. Нечего пугать народ, машина приметная, доложат мгновенно.
Свернув с тракта, мы загнали «Бурлака» в пролесок, к старым конюшням — обычному месту отстоя лесных обозов. Федька перекрыл клапаны. Остывающий металл мелодично потрескивал на морозе.
— Стереги, — бросил я поручику. — Ни одна живая душа не должна подойти. Для любопытных — секретный груз Наместника.
Федька кивнул, привычно поглаживая приклад «Шквала»:
— Понял. Не впервой.
Мы с Орловым выбрались на свежий воздух. Предстояла самая неприятная часть — смена личины.
Из мешка на свет появился мой «парадный» комплект: ливрея с чужого плеча, безбожно жмущая в подмышках, и потрепанный парик, источающий аромат пыли и слежавшейся пудры. Наблюдавший за сборами Орлов не скрывал раздражения.
— Ох и намаешься ты, Петр Алексеич, — вздохнул он, поправляя перевязь. — Генерал, барон, а рядишься в шута горохового. Срамота.
— Шут привлекает внимание, над ним смеются. Я же становлюсь невидимым, — возразил я, натягивая колючий парик на стриженую голову. — Лакеев не замечают. Для господ мы — предмет интерьера. Стул, умеющий подавать пальто.
Осколок зеркала отразил Гришку — сутулого типа с бегающими глазками, готового в любой момент согнуться в подобострастном поклоне. Отвратительная физиономия. Зато надежная.
— Ну, с Богом, — зеркальце исчезло в кармане. — Идем к Брюсу.
Орлов зашагал по дороге широко, по-хозяйски, звеня шпорами, я же засеменил следом с его баулом, вживаясь в роль верного денщика. Расчет оправдался: на заставе нас проигнорировали. Полковник Преображенского полка — фигура известная, каждая собака знает. Караульный козырнул Орлову, лениво махнув рукой, скользнув по мне пустым взглядом.
Столица встретила шумно. Никаких парадных фасадов — сплошная стройка под открытым небом. Воздух здесь можно было жевать: он состоял из запахов сырой древесины, смолы, рыбы и дыма. Повсюду стучали топоры, надсадно визжали пилы, вдоль улиц громоздились штабеля бревен и кирпичные терриконы. Люди, кутаясь в тулупы, спешили по делам, не поднимая голов. Обычный зимний день рабочего города.
Никому и в голову не приходило, что по этим улицам шагает человек, официально погребенный. Человек, несущий в черепной коробке чертежи и идеи, способные подорвать спокойствие империи похлеще порохового заряда.
На Васильевском острове было тише. Мы добрались сюда на наемной карете.
Особняк Брюса стоял особняком за высоким забором — настоящая цитадель науки с обсерваторией на крыше, флюгерами и странными медными сферами на столбах.
Темные окна первого этажа контрастировали со светом в кабинете наверху. Яков Вилимович бодрствовал. Кажется, он вообще никогда не спал, предпочитая изучать звезды или искать формулы мироздания в своих бесконечных фолиантах.
— Стучи, — кивнул я Орлову.
Полковник поднялся на крыльцо. Удар бронзового молотка в дубовую дверь эхом разнесся по пустой улице.
Брюс — единственный, способный понять масштаб замысла. И единственный, кто может спасти меня от гнева Меншикова.
Дубовая створка ушла в сторону в полной тишине, словно петли смазали часовым маслом, открывая заспанного лакея. Он принял нас и проводил к хозяину, который оказался тут же в гостинной. Яков Вилимович, облаченный в длинный стеганый халат с вышитыми зодиакальными знаками, походил сейчас на восточного чернокнижника, прервавшего ритуал. Пламя свечи неподалеку, плясало, отражаясь в круглых стеклах очков.
Наш вид — грязный до изумления Орлов и я в карикатурной ливрее не по размеру — не вызвал у него ни малейшего удивления, уголок рта дрогнул в намеке на улыбку.
— А, гости, — проскрипел он спокойным голосом. — Заходите, заходите.
Брюс по отеческий меня обнял, буркнув что рад моему «выздоровлению». Дом пропитался запахами старой бумаги и сушеных трав. Еще улавливался аромат с резкой химической нотой — смесью серы и ртути. Аромат науки и тайны.
Кабинет на втором этаже представлял собой гибрид музея и алхимической лаборатории. Глобусы соседствовали с астролябиями, закопченные реторты терялись на фоне книжных стопок, подпирающих потолок. На столе, среди хаоса, лежала развернутая звездная карта и недопитая чашка кофе.
— Садись, Петр, — кивнул Брюс на кресло, проигнорировав мой шутовской наряд. — И ты, полковник, садись. Вина? Или чего покрепче?
— Покрепче, Яков Вилимович, — буркнул Орлов, сев на стул и с наслаждением вытянув гудящие ноги. — Умотались. Скачка вышла — врагу не пожелаешь.
Хозяин извлек из шкафчика графин с травяной настойкой, наполнил рюмки. Стянув колючий парик, я бросил его на карту и с наслаждением потер лысую голову.
— Ты уже в курсе? — спросил я. — Про… мое чудесное воскрешение?
— Петр рассказал, — кивнул Брюс, усаживаясь напротив и поправляя очки. — Вчера еще. Цитирую: «Смирнов наш — бестия, каких свет не видывал. Жив, курилка, и всех нас вокруг пальца обвел». Царь рад, Петр. Искренне. И я рад. Без тебя становилось… скучновато.
В его глазах плясали веселые искорки. Брюс оставался единственным человеком при дворе, с которым можно было говорить на одном языке логики, фактов и векторов сил.
— Скучно не будет, Яков, — выдохнул я после глотка обжигающей настойки. — Я дров наломал в Игнатовском. На полноценный костер инквизиции.
Историю я изложил кратко, по-военному. Воровство Щеглова, торф, террор персонала. «Дуэль» на плацу.
Брюс слушал, сложив пальцы домиком. Его лицо каменело с каждой фразой.
— Щеглов… — протянул он задумчиво, когда я умолк. — Афанасий Кузьмич. Знаком. Мелкий бес с непомерным аппетитом.
— Это кровь Меншикова, — рубанул я. — Та же порода, те же ухватки. Только жиже, мельче. Нос — один в один.
— Да знаю. Александр Данилович в молодости отличался… хм… Грехи юности. Однако родство здесь — фактор второстепенный. Важно, кто именно его назначил.
Встав, он прошелся по кабинету, шурша халатом, и замер у окна, глядя на спящий город.
— Наместник. Алексей Петрович. Понимаешь механику его решения? Почему выбор пал на Щеглова?
— Жажда контроля?
— Контроль вторичен. — Брюс развернулся. — Царевич конструировал свиту по чертежам отца. У Петра есть Меншиков — казнокрад, стервец, но верный, как цепной пес. Алексей жаждал заполучить собственного «Меншикова», своего ручного монстра. Выбор пал на Щеглова: вроде бы из клана Светлейшего, с рекомендацией, но при этом — полное ничтожество. Идеальная марионетка, как казалось Алексею. Глаза и уши в твоей вотчине.
  
— Система дала сбой, — констатировал я.
— Фатальный сбой, — согласился Яков. — Щеглов оказался не верным псом, а прожорливой крысой. Вместо охраны дома он принялся грызть фундамент. Алексей, ослепленный лестью, этого не замечал. Лесть — страшное оружие, мой друг, оно выводит из строя даже умнейших. Царевич молод, жаждет восхищения, а Щеглов умело давил на эту клавишу.