Объект "Атом" (СИ)

Комок шевельнулся. Это было не движение бойца, готовящегося к броску. Это было жалкое, судорожное трепыхание подстреленной птицы.
— No… no dispare… — донеслось оттуда. Голос тонкий, звенящий от холода.
Я замер. Испанский?
— Руки! — повторил я, подходя вплотную.
Из сугроба медленно, трясясь так, что с веток сыпался иней, поднялась фигура. Я чуть не выронил пистолет. Передо мной стоял не американец. И не матёрый агент в экипировке. Передо мной стоял парень. Совсем молодой. В легонькой болоньевой курточке, которая греет не лучше газеты. В вязаной шапочке-петушке, съехавшей набок. Без перчаток. А лицо… Лицо было цвета антрацита. Иссиня-черное, с огромными белками глаз, в которых плескался первобытный ужас.
  
Кубинец? Африканец? Но самое дикое было не в этом. Одной рукой он прижимал к груди бутылку дешевого портвейна «777».
— Чисто! — крикнул я своим, чувствуя, как адреналин сменяется приступом истерического смеха. — Не стрелять! Тут… цирк с конями.
— Что там, Ланцев⁈ — донеслось от Серова.
Я схватил «диверсанта» за шкирку, как нашкодившего котенка. Он даже не сопротивлялся. Он окоченел настолько, что не мог стоять.
— Вставай, Че Гевара, — буркнул я. — Пошли греться. А то отморозишь себе всё наследство.
В кунге дежурной машины было жарко. Печка гудела, пахло соляркой и мокрой псиной. «Диверсант» сидел на лавке, укутанный в армейское одеяло, и стучал зубами о край алюминиевой кружки с горячим чаем, в который Серов щедро плеснул спирта.
Мы с Юрием Петровичем сидели напротив и разглядывали это чудо природы. Вещдоки лежали на столе: паспорт гражданина Республики Куба, студенческий билет Уральского политехнического института на имя Хуана Карлоса Мендеса и бутылка «Трех семерок».
Плюс карта Свердловской области, выдранная из школьного атласа, где карандашом был проложен маршрут. Прямой, как стрела.
— Ну и что нам с тобой делать, амиго? — спросил Серов, вертя в руках студенческий. — Ты хоть понимаешь, куда залез? Это не Гавана. Тут стреляют.
Кубинец оторвался от кружки. Глаза у него были мокрые.
— Я… я не шпион, товарищ начальник… — выдавил он на вполне сносном русском, хотя акцент был дикий. — Я к Света…
— К какой, к черту, Свете⁈ — взревел Серов. — Ты два периметра прошел! Ты под напряжением прополз! Ты минные поля проскочил! К Свете⁈
— Света… Любовь… — Хуан Карлос всхлипнул. — Она тыкнула пальцем в карту и сказала: «Если любишь — найдешь». Я люблю! Я нашел!
Он попытался гордо выпрямить спину, но судорога снова скрутила его.
— Я на электричке доехал… Потом пешком… Снег глубокий… Холодно… У вас очень холодно, товарищ начальник. На Кубе так не бывает.
— У нас и дураков таких не бывает, — буркнул я. — Хотя нет, вру. Бывают.
Я взял карту. Маршрут был проложен просто гениально в своей тупости. Он шел по азимуту. Иностранец просто взял показанную ему точку и провел к ней линию по линейке. Не зная, что здесь закрытая зона, что здесь колючая проволока, волки и охрана с приказом на поражение.
— Дуракам и влюбленным закон не писан, — философски заметил Серов. — И физика на них не действует.
Он повернулся к кубинцу.
— Света твоя где работает?
— В столовой… Она в Свердловск приезжала, на танцы. Мы танцевали… Она такая… белая, как снег…
— Белая, говоришь? — Серов покачал головой. — Ну, сейчас мы найдем твою Белоснежку.
Светлану нашли быстро. Обычная девчонка, повариха из столовой. Жила в общежитии. Когда за ней приехал «воронок», она решила, что началась война. Её привезли в отдел. В пуховом платке поверх пальто, она вошла в кабинет, трясясь от страха.
И увидела Хуана. Синюшного, замотанного в одеяло, с сопливым носом, но живого.
— Хуанчик⁈ — она ахнула, прикрыв рот ладонью. — Ты⁈
— Света! — кубинец попытался встать, но одеяло запуталось в ногах, и он рухнул на колени. — Я пришел! Я принес цветы… но они умерли…
Это была сцена, достойная Шекспира, если бы Шекспир писал фарс для КГБ. Она бросилась к нему, обнимая, плача, ругая его дураком и идиотом.
Мы с Серовым стояли в углу, чувствуя себя лишними на этом празднике безумия.
— Так, — Серов постучал карандашом по графину. Романтика оборвалась. — Гражданка Иванова. Вы понимаете, что вы натворили?
Света подняла на него заплаканные глаза.
— Товарищ… Я же пошутила! Я думала, тыкну в тайгу на карте, и он отстанет! Кто же знал, что он попрется⁈ Он же ненормальный!
— Он ненормальный, это факт, — согласился Серов. — Но он живой. Пока. А мог бы висеть на «колючке» в виде шашлыка. Вы раскрыли иностранному гражданину факт существования ЗАТО и его местоположение. Это статья.
Девчонка побелела.
— Но я же не секреты… Я даже не сказала, что там… Я просто пошутила…
— Значит так. — жестко отрезал Серов. — Пишите объяснительную. Подробно. Где, когда, при каких обстоятельствах познакомились.
Он перевел взгляд на кубинца.
— А тебя, Ромео, мы сейчас упакуем и отправим в Свердловск. Поедешь обратно на родину.
— Не надо обратно… — прошептал Хуан. — Я учиться хочу… Я металлург буду…
— Металлург ты уже. Из тебя гвозди делать можно, — хмыкнул я. — Пройти двадцать километров по тайге в снегопад в ветровке — это подвиг.
Мы вышли на крыльцо. Метель стихала. Снег падал медленно, крупными хлопьями, укрывая следы этого нелепого ночного приключения. «Рафик» с кубинцем и конвоем уже отъехал. Свету отпустили под подписку, припугнув так, что она, наверное, заикаться будет месяц.
Серов достал пачку «Герцеговины», смял мундштук. Закурил.
— Знаешь, Витя, — сказал он, выпуская дым в морозный воздух. — Я сегодня понял одну вещь.
— Какую? — я тоже закурил, чувствуя, как отпускает напряжение бессонной ночи.
— Мы тут строим заборы. Ставим датчики, минные поля, спутники ловим. Думаем, что мы — самые умные, самые хитрые. Играем в шахматы с ЦРУ.
Он усмехнулся, глядя на красные габариты удаляющейся машины.
— А жизнь — она проще. Приходит вот такой вот… черный, с портвейном. И кладет на все наши секреты, инструкции и приказы. Просто потому, что у него гормоны играют.
— Любовь, Юрий Петрович, — сказал я. — Страшная сила.
— Это точно.
Он вздохнул и затоптал окурок.
— Ладно. Поехали. Будем считать, что это была проверка бдительности.
Мы сели в «УАЗ».
Город уснул, укрытый снегом и тайной. Где-то в общежитии плакала повариха Света, а где-то в свердловском ОВИРе принимали окоченевшего кубинца.
  
Глава 10
 
«Первые испытания»
 
На блочном щите управления (БЩУ) ровно гудели приборные стойки, изредка попискивали зуммеры аварийной сигнализации. Мы с Серовым стояли в «аквариуме» — застекленной галерее на втором уровне, нависающей над операторским залом. Отсюда весь пульт управления экспериментального реактора был как на ладони. Длинная дуга мнемосхем, мигающая россыпью зеленых и желтых ламп, ряды самописцев, чьи перья подрагивали, вычерчивая кардиограмму управляемой цепной реакции.
Внизу, в центре этой паутины, стоял Александр Громов. Сейчас он был похож не на академического ученого, а на одержимого фанатика. Взгляд шальной, движения резкие, дерганые. Белый халат расстегнут, галстук сбит набок, очки съехали на кончик носа. Он метался между пультами, отдавая короткие, рубленые команды, которые тут же тонули в эхе зала.
— Мощность тридцать процентов! — доложил старший инженер управления реактором. — Параметры в норме. Температура теплоносителя на выходе — двести восемьдесят.
— Подъем! — рявкнул Громов. — Идем на сорок! Поднять стержни пятой группы!
— Александр Николаевич, — голос оператора дрогнул. — Вибрация на третьем ГЦН растет. Пятьдесят микрон. Это предел по регламенту.
  
— К черту регламент! — Громов ударил ладонью по столу. — Это резонанс на переходном режиме. Проскочим! Поднимай, я сказал!
Я посмотрел на Серова. Майор стоял, скрестив руки на груди, и хмуро жевал губу.