Странные звери Китая

В следующий раз, насколько помню, я увидела его уже у себя дома. Он сидел передо мной, склонившись над книгой. Я пришла в себя с ощущением, что голова раскалывается на части, а внутри у меня пустота. Я снова спросила:
— Кто вы?
— Тупиковый зверь, — улыбнулся он, закрывая книгу. — Ты меня приручила.
Я сошла с ума.
Тупикового зверя звали Чжун Юэ, и он был угрюмым, как мой дедушка. Я подняла было крик, чтобы он сейчас же убирался из моего дома, но он, не теряя спокойствия, вышел на кухню и вернулся с тарелкой пшенной каши. За ней последовали ломтики огурцов, посыпанные какой-то приправой, яичница с помидорами и тушеный баклажан с чесноком.
  
— Ты, должно быть, голодна, — сказал зверь. — Давай ешь.
Я уже полмесяца не ела как следует, и моя броня не могла устоять против этой подсахаренной пули с толстым слоем карамели.
Я уселась напротив Чжун Юэ и стала жадно глотать еду, а он продолжал читать, время от времени поднимая глаза и улыбаясь, — ни дать ни взять добродушный папочка. Не переставая жевать, я пробурчала:
— После завтрака тебе придется уйти. Я привыкла жить одна, мне абсолютно не нужен ручной зверь.
Он невозмутимо дочитал до конца страницы и закрыл книгу, отметив место, где остановился. Затем вынул из кармана рубашки бумажник, и я закатила глаза.
— Ты что же, думаешь, что сможешь купить меня за деньги? — усмехнулась я и тут же поняла, что кошелек-то мой.
Чжун Юэ снова улыбнулся.
— Я нашел это у тебя в кармане, когда стирал твою одежду. Позволь мне остаться, и получишь его обратно, — медленно проговорил он.
Только сейчас я заметила, что мой свинарник превратился в аккуратнейшим образом убранную квартиру, — в ней даже стоял легкий запах роз. Грязная одежда, которую я вечно разбрасывала повсюду, исчезла, а мои туфли аккуратно выстроены попарно.
— Это ты… все сделал? — пробормотала я.
— Да, — кивнул он. — С этого момента я живу здесь. Можешь приходить и уходить, когда захочешь. Я буду убирать дом, готовить еду и стирать твою одежду.
Вот так я его и приручила. «Это все равно что заполучить бесплатного слугу», — сказала я себе. Может быть, но, оттого что я только что сытно поела, вновь взглянув на зверя, я невольно улыбнулась. Однако тут же мне пришла в голову тревожная мысль.
— Почему ты хотел, чтобы я тебя приручила? — спросила я.
— Ты же пишешь рассказы о зверях? — откликнулся Чжун Юэ. — Я хочу, чтобы ты написала о нас. Нет, я не заставляю. Когда у тебя найдется свободное время, буду рассказывать тебе о тупиковых зверях. Когда тебе надоест слушать, перестану. А писать об этом или нет — дело твое.
Он был опрятно одет, ростом чуть пониже меня, щуплый, и смахивал на какого-нибудь бедного ученого из древних времен — скрупулезного, безупречно добродетельного всегда и во всем. Я кивнула. По правде говоря, я просто не могла отказаться.
* * *
Я спросила Чжун Юэ:
— Чем ты занимался раньше?
— Я учитель музыки.
— То есть ты работал в семьдесят второй школе?
— Да.
— А там правда все ученики такие ужасные?
— Вовсе нет. Хорошие дети и ведут себя замечательно. — Он улыбнулся с бесконечной любовью, и лицо у него сияло, словно лик святого.
Я была тронута.
— Ты себе не представляешь, — сказал Чжун Юэ. — Когда наши ученики приходят к нам, с ними и правда бывает не все в порядке, но к выпуску все они становятся полноценными членами общества. Мы, преподаватели, учим всех, кто бы они ни были, — передаем знания и прочищаем мозги. Это тяжелая работа. Мы хоть и звери, но понимаем важность образования.
Я бы сказала — они понимали это даже лучше, чем большинство людей.
Я вспомнила своего профессора — тот читал лекции, с такой лихорадочной быстротой стуча мелом по доске, что чуть ли не дыры в ней пробивал. Как-то раз один мой злосчастный однокурсник поднял руку и спросил:
— Господин профессор, не могли бы вы говорить чуть помедленнее? Я ничего не понимаю.
Профессор посмотрел на парня:
— Ну так не ходите на этот курс, если не тянете.
Все рассмеялись, а парень покраснел. Больше
он в аудитории не появлялся.
Позже я заметила профессору:
— Нельзя же быть таким злым.
— Что значит — злым? — возразил он. — Если не понимаешь того, что слушаешь, значит, и слушать незачем. Вы что, правда ждете, что я вам все разжевывать буду? Вы же не младенцы.
Вот почему слова Чжун Юэ меня тронули.
— Чжун Юэ, — сказала я, — я напишу о вас рассказ, хороший рассказ.
— Нельзя знать заранее, будет ли это хороший рассказ, — улыбнулся он. — Я стану рассказывать медленно, а ты слушай.
— Да, хорошо.
Голова у меня сама собой кивнула: вверх-вниз. Он меня совсем покорил.
* * *
Через неделю после того, как я приручила тупикового зверя, на мои щеки вернулся здоровый румянец, а в мою повседневную жизнь — какое-то подобие порядка. Я стала гораздо меньше времени проводить в баре «Дельфин»: предпочитала сидеть дома, читать или смотреть телевизор вдвоем. Однако каждую ночь мне снился один и тот же кошмар: я, маленькая, взбираюсь на гору — а гора вся из пепла, с зияющим провалом посередине. Взрослая я при этом ясно видела, что вершина горы вот-вот рухнет, но не могла закричать, предостеречь себя-ребенка — могла только смотреть, как меня погребает заживо под обвалом.
Я просыпалась в холодном поту, иногда с криком. Чжун Юэ приходил и спрашивал:
— Что случилось? Не бойся, я здесь.
Лицо у него было все в мелких морщинках. Когда он брал меня за руку, хотя когти у него были острые, как у любого хищного зверя, я чувствовала себя с ним в безопасности, словно с отцом.
Я стала рассказывать ему о Чарли и под конец расплакалась.
Чжун Юэ сказал:
— Ничего, все наладится. Все это, в сущности, неважно.
Эти слова волшебным образом успокоили мое сердце. Я посмотрела на него как на бога и кивнула:
— Да. Верю тебе.
Я обняла его и погладила по волосам — они были жесткие, упругие, как водоросли, длинные и немного спутанные. Он зачесывал их назад, и они у него что-то очень быстро росли.
В эти самые дни умер один мой знакомый критик. Людей на похороны пришло немного, а вечером я одна отправилась в бар «Дельфин». Чжун Юэ с грустью посмотрел мне вслед:
— Не задерживайся допоздна.
Я разговорилась с одним из барменов. Он сказал о покойном:
— Хорошо, что его здесь нет — хоть потише стало. То ли дело Чарли…
Другой бармен крепко двинул его локтем, и он замолчал.
Я невольно рассмеялась. Этого критика я и видела-то всего пару раз, но репутация у него в наших кругах была неважная. Он принимал наркотики, курил как паровоз, спал со всеми женщинами подряд, а бывало, и с мужчинами. Орал на всех как бешеный и затевал драки. Если бы он не был критиком, его бы уже давно отправили в исправительный лагерь.
А теперь он мертв. Одним злом в мире меньше.
Другой бармен был совсем молодой.
— Всегда грустно, когда кто-то умирает, — вздохнул он. — Раньше я этого парня терпеть не мог, но, вообще-то, в последние несколько раз он уже, кажется, поприличнее себя вел. Теперь вспоминается только хорошее.
Мы посмеялись над мальчиком. Он был такой молоденький — губы ярко-красные, зубы блестящие, глаза черные, как чернила.
Тот бармен, что постарше, затянулся сигаретой и произнес:
— Он мне говорил, что старается измениться, но что тут изменишь? Собака собакой и останется. Хотел бросить курить, пить, принимать наркотики, и вот вам — взял да и умер!
  
Новый взрыв веселья. Кто-то брякнул:
— Вот дурак. Кто курит, тот бессмертен.
Что-то сдавило мне горло, и я закашлялась.
Меня вдруг пробрал ужас от этого разговора.
— Я ухожу, — сказала я.
Когда я вышла, они всё еще хихикали. Я шагала по темной улице и думала о мертвом критике. Нашарила в кармане сигареты и закурила. С первой же затяжки закружилась голова — как будто я никогда в жизни не курила.