Ахматова и Цветаева

* * *
 
 
Нет, царевич, я не та,
 
Кем меня ты видеть хочешь,
 
И давно мои уста
 
Не целуют, а пророчат.
 
Не подумай, что в бреду
 
И замучена тоскою,
 
Громко кличу я беду:
 
Ремесло мое такое.
 
А умею научить,
 
Чтоб нежданное случилось,
 
Как навеки приручить
 
Ту, что мельком полюбилась.
 
Славы хочешь? – у меня
 
Попроси тогда совета,
 
Только это – западня,
 
Где ни радости, ни света.
 
Ну, теперь иди домой
 
Да забудь про нашу встречу,
 
А за грех твой, милый мой,
 
Я пред Господом отвечу.
 
 
 10 июля 1915, Слепнево 
 
Не только в этом стихотворении, но и в разговорах с Павлом Николаевичем Лукницким Ахматова не раз называла Бориса Анрепа царевичем. Она тогда считала, что царевичем в поэме «У самого моря» (1914–1915) предсказала себе встречу с настоящим царевичем, который появился позднее.
  
По-видимому, она знала легенду, бытовавшую в семействе фон Анрепов. Согласно этой легенде, Анрепы стали набирать силу после того, как Екатерина Великая выдала за одного из молодцов небогатого, служилого шведско-эстонского рода свою внебрачную дочь, присовокупив к свадебным цацкам огромное имение в Самарской губернии. Кроме того, по капризу судьбы царицын прапраправнук прожил отроческие годы в настоящем царском дворце, том самом, который Потемкин выстроил для его прапрапрабабки в Харькове и где за сто лет ничего не изменилось, не исчезли даже золотые обеденные тарелки (с алмазами и рубинами).
* * *
 
 
Ты мне не обещан ни жизнью, ни Богом,
 
Ни даже предчувствием тайным моим.
 
Зачем же в ночи перед темным порогом
 
Ты медлишь, как будто счастьем томим?
 
Не выйду, не крикну: «О, будь единым,
 
До смертного часа будь со мной!»
 
Я только голосом лебединым
 
Говорю с неправедною луной.
 
 
 1915 
 
 
 
Б. А
 
 
 
Как белый камень в глубине колодца,
 
Лежит во мне одно воспоминанье.
 
Я не могу и не хочу бороться:
 
Оно – веселье и оно – страданье.
 
Мне кажется, что тот, кто близко взглянет
 
В мои глаза, его увидит сразу.
 
Печальней и задумчивее станет
 
Внимающего скорбному рассказу.
 
Я ведаю, что боги превращали
 
Людей в предметы, не убив сознанья,
 
Чтоб вечно жили дивные печали.
 
Ты превращен в мое воспоминанье.
 
 
 5 июня 1916, Слепнево 
 
Ни Анреп, ни Ахматова не афишировали своих отношений, однако роман не остался тайной двоих. Так, строки «Все тот же вздох упруго жмет твои надломленные плечи о том, кто за морем живет и кто от родины далече», в посвященном Ахматовой стихотворении Есенина свидетельствуют, что об ее романе с живущим за морем человеком судачили не только в дружеском окружении, но и в более широких литературно-художественных кругах:
* * *
 
 
В зеленой церкви за горой,
 
Где вербы четки уронили,
 
Я поминаю просфорой
 
Младой весны младые были.
 
А ты, склонившаяся ниц,
 
Передо мной стоишь незримо,
 
Шелка опущенных ресниц
 
Колышут крылья херувима.
 
Но омрачен твой белый рок
 
Твоей застывшею порою,
 
Все тот же розовый платок
 
Застегнут смуглою рукою.
 
Все тот же вздох упруго жмет
 
Твои надломленные плечи
 
О том, кто за морем живет
 
И кто от родины далече.
 
И все тягуче память дня
 
Перед пристойным ликом жизни.
 
О, помолись и за меня,
 
За бесприютного в отчизне!
 
 
 Июнь 1916 
 
Есенин и Ахматова познакомились 25 декабря 1915 года. Очарованный ее «Четками», Есенин, узнав, что Гумилев приехал с фронта в отпуск, упросил Николая Клюева нанести знаменитым царскоселам рождественский визит. Анна Андреевна встретила гостей дружелюбно и подарила «вербному отроку» (так называл Есенина Клюев) оттиск из журнала «Аполлон» с поэмой «У самого моря».
По странному совпадению, в том же 1916 году Цветаева написала посвященные Ахматовой стихи, где Анна Андреевна также предстает перед нами в образе богомолки, только не в розовом, а темном, «с цветиками» платке, и Марина Ивановна, как и Есенин, просит помолиться за нее:
 
 
В темном, с цветиками, платке
 
– Милости удостоиться —
 
Ты, потупленная в толпе
 
Богомолок у Сергий-Троицы.
 
Помолись за меня, краса,
 
Грустная и бесовская,
 
Как поставят тебя леса
 
Богородицею хлыстовскою.
 
 
В 1916-м Анна Ивановна Гумилева, продав дом в Царском Селе, осталась зимовать вместе с внуком в Слепневе. Ахматова, оказавшись без крыши над головой, уехала к родственникам в Севастополь. На этот раз любимый с детства юг не принес ей ни уюта, ни покоя… Она там смертно тосковала по скудной северной России, по ее темным таинственным селеньям.
* * *
 
 
Ни в лодке, ни в телеге
 
Нельзя попасть сюда.
 
Стоит на гиблом снеге
 
Глубокая вода;
 
Усадьбу осаждает
 
Уже со всех сторон…
 
Ах! близко изнывает
 
Такой же Робинзон.
 
Пойдет взглянуть на сани,
 
На лыжи, на коня,
 
А после на диване
 
Сидит и ждет меня,
 
И шпорою короткой
 
Рвет коврик пополам.
 
Теперь улыбки кроткой
 
Не видеть зеркалам.
 
 
 Ноябрь 1916, Севастополь 
 
  
«Сказка о черном кольце»
   
…После угрюмого военного Севастополя, где я задыхалась от астмы и мерзла в холодной наемной комнате, мне казалось, что я попала в какую-то обетованную страну. А в Петербурге был уже убитый Распутин и ждали революцию, которая была назначена на 20 января (в этот день я обедала у Натана Альтмана. Он подарил мне свой рисунок и надписал: «В день Русской Революции». Другой рисунок (сохранившийся) он надписал: «Солдатке Гумилевой от чертежника Альтмана»)…
Как и все «дворянские гнезда», Слепнево было конфисковано в 1918 году. Эту утрату Анна Андреевна перенесла гораздо болезненнее, чем продажу дома в Царском Селе. Тот, царскосельский, особнячок был всего лишь жилищем, а усадьба Слепнево – целым миром. Для нее, южанки и царскосельской дачницы, это была первая настоящая Россия. И притом родная, северная, поскольку ее предки по матери происходили из новгородских дворян.