Ахматова и Цветаева

У нас уже несколько дней все тихо, никаких боев нет. Правда, мы отошли, но немец мнется на месте и боится идти за нами.
Ты знаешь, я не шовинист. И однако я считаю, что сейчас, несмотря на все отходы, наше положенье ничем не хуже, чем в любой из прежних моментов войны. Мне кажется, я начинаю понимать, в чем дело, и больше чем когда-либо верю в победу.
У нас не жарко, изредка легкие дожди, в общем, приятно. Живем мы сейчас на сеновале и в саду, в хаты не хочется заходить, душно и грязно. Молока много, живности тоже, беженцы продают очень дешево. Я каждый день ем то курицу, то гуся, то поросенка, понятно, все вареное. Папирос, увы, нет и купить негде. Ближайший город верст за восемь-десять. Нам прислали махорки, но нет бумаги. Это грустно.
  
Стихи твои, Аничка, очень хороши, особенно первое, хотя в нем есть неверно взятые ноты, напр. стр[ока] 5-я и вся вторая строфа; зато последняя строфа великолепна; только [это не] описка? «Голос Музы еле слышный…» Конечно, «ясно или внятно слышный» надо было сказать. А еще лучше «так далеко слышный».
Второе стихотворенье или милый пустячок (размер его чет. хорей говорит за это), или неясно. Вряд ли героине поручалось беречь душу от Архангела. И тогда 9-я и 10-я строчки возбуждают недоуменье.
В первом стихотворении очень хороша (что ново для тебя) композиция. Это мне доказывает, что ты не только лучшая русская поэтесса, но и просто крупный поэт.
Пожалуйста, не уезжай, не оставив твоего точного адреса в Слепневе, потому что я могу приехать неожиданно и хочу знать, где тебя найти. Тогда я с дороги запрошу телеграммой «где Аня?», и тогда ответьте мне телеграммой же в Петербург, Николаевский вокзал, до востребованья, твой адрес.
Целую тебя, маму, Леву.
Пожалуйста, скучай как можно меньше и уж вовсе не хворай.
Маме я писал 10-го.
Получила ли она?
 
 Твой всегда Коля. 
 
 25 июля 1915. Столенские Столяры 
 
* * *
 
 
Ведь где-то есть простая жизнь и свет,
 
Прозрачный, теплый и веселый…
 
Там с девушкой через забор сосед
 
Под вечер говорит, и слышат только пчелы
 
Нежнейшую из всех бесед.
 
А мы живем торжественно и трудно
 
И чтим обряды наших горьких встреч,
 
Когда с налету ветер безрассудный
 
Чуть начатую обрывает речь.
 
 
 
 
Но ни на что не променяем пышный
 
Гранитный город славы и беды,
 
Широких рек сияющие льды,
 
Бессолнечные, мрачные сады
 
И голос Музы еле слышный.
 
 
 1915 
 
* * *
 
 
Не хулил меня, не славил,
 
Как друзья и как враги.
 
Только душу мне оставил
 
И сказал: побереги.
 
 
 
И одно меня тревожит:
 
Если он теперь умрет,
 
Ведь ко мне Архангел Божий
 
За душой его придет.
 
 
 
Как тогда ее я спрячу,
 
Как от Бога утаю?
 
Та, что так поет и плачет,
 
Быть должна в Его раю.
 
 
 1915 
 
  
Николай Гумилев – Анне Ахматовой
 
Дорогая моя Анечка, больше двух недель от тебя нет писем – забыла меня. Я скромно держу экзамены, со времени последнего письма выдержал еще три; остаются еще только четыре (из 15-ти), но среди них артиллерия – увы! Сейчас готовлю именно ее. Какие-то шансы выдержать у меня все-таки есть.
Лозинский сбрил бороду, вчера я был с ним у Шилейки – пили чай и читали Гомера. Адамович с Г. Ивановым решили устроить новый цех, пригласили меня. Первое заседание провалилось, второе едва будет.
Я ничего не пишу (если не считать двух рецензий для Биржи), после экзаменов буду писать (говорят, мы просидим еще месяца два). Слонимская на зиму остается в Крыму, марионеток не будет. После экзаменов попрошусь в отпуск на неделю и, если пустят, приеду к тебе. Только пустят ли? Поблагодари Андрея за письмо. Он пишет, что у вас появилась тенденция меня идеализировать. Что это так вдруг.
Целую тебя, моя Анечка, кланяйся всем.
 
 Твой Коля. 
 
 1 октября 1916 
 
Перемирие, которое в связи с войной заключили Ахматова и Гумилев, длилось, увы, не более года. Первой нарушила данное мужу слово («будем вместе, милый, вместе») Анна Андреевна. Она вдруг безоглядно влюбилась – и не слегка, как бывало в пору головокружительных поэтических триумфов, когда уставала считать своих «пленников», а слишком. Борис Васильевич Анреп был давним, с гимназических лет, приятелем Николая Владимировича Недоброво. Тот и представил их друг другу, сначала заочно (отослав Борису «Четки»), а потом и лично.
Анна Андреевна познакомилась с Борисом Васильевичем Анрепом в доме Николая Владимировича Недоброво, в Царском Селе в 1915 го- ду; дня не запомнила, но то, что случилось это Великим постом, помнила до старости. Явление заморского гостя (Анреп жил в Англии) совпало с выходом в свет ее поэмы «У самого моря», и Ахматова вообразила, что в поэме о любви дикой девочки к царевичу, который должен приплыть к ней из-за десяти морей, она предсказала себе и эту безответную любовь, и ту роковую встречу. Анрепу посвящено большинство стихотворений Ахматовой, созданных в период с 1915 по 1921 год. Стихи к «царевичу» составляют основу двух ее книг: «Белая стая» (сентябрь 1917) и «Подорожник» (апрель 1921).
Борису Анрепу подарена и «Песенка». Ахматова посвящала Анрепу стихи и позже. «Песенка» – единственный в ее поэзии акростих. В отличие от Гумилева, Анна Андреевна не жаловала этот искусственный, салонный жанр.
 
 
Песенка
 
 
 
Бывало, я с утра молчу
 
О том, что сон мне пел.
 
Румяной розе и лучу
 
И мне – один удел.
 
С покатых гор ползут снега,
 
А я белей, чем снег,
 
Но сладко снятся берега
 
Разливных мутных рек.
 
Еловой рощи свежий шум
 
Покойнее рассветных дум.
 
 
 5 марта 1916 
 
Борис Васильевич Анреп, правовед по образованию, увлекся живописью и, чтобы переменить судьбу, в 1908 году уехал из Петербурга в Париж. Овладев секретами византийских мозаик, он стал профессиональным художником и добился признания, а со временем и крупных заказов, правда, не во Франции, а в Англии. Писал Анреп и стихи, правда, весьма топорные. Необычайно высоким ростом, жизнерадостностью, неистребимым донжуанством, странной смесью беззаботной отваги и практичности Борис Васильевич фон Анреп напоминал Анне отца, такого, каким Андрей Антонович Горенко был в ее детские годы.
  
 
 
Милому
 
 
 
Голубя ко мне не присылай,
 
Писем беспокойных не пиши,
 
Ветром мартовским в лицо не вей.
 
Я вошла вчера в зеленый рай,
 
Где покой для тела и души.
 
Под шатром тенистых тополей.
 
И отсюда вижу городок,
 
Будки и казармы у дворца,
 
Надо льдом китайский желтый мост.
 
Третий час меня ты ждешь – продрог,
 
А уйти не можешь от крыльца
 
И дивишься, сколько новых звезд.
 
Серой белкой прыгну на ольху,
 
Ласочкой пугливой пробегу,
 
Лебедью тебя я стану звать,
 
Чтоб не страшно было жениху
 
В голубом кружащемся снегу
 
Мертвую невесту поджидать.
 
 
 27 февраля 1915