Ахматова и Цветаева

Этого не делали ни друзья (Лозинский), ни вдова, ни сын, когда вырос, ни так называемые ученики (Георгий Иванов). Три раза в одни сутки я видела Н<иколая> С<тепановича> во сне, и он просил меня об этом (1924. Казанская, 2).
Невнимание критиков (и читателей) безгранично. Что они вычитывают из молодого Гумилева, кроме озера Чад, жирафа, капитанов и прочей маскарадной рухляди? Ни одна его тема не прослежена, не угадана, не названа. Чем он жил, к чему шел? Как случилось, что из всего вышеназванного образовался большой замечательный поэт, творец «Памяти», «Шестого чувства», «Трамвая» и т<ому> п<одобных> стихотворений? Фразы вроде «Ялюблю только «Огненный столп», отнесение стих<отворения> «Рабочий» к годам Революции и т. д. Ввергают меня в полное уныние, а их слышишь каждый день.
  
В сущности, никто не знает, в какую эпоху он живет. Так и мы не знали в начале 10-х годов, что жили накануне первой европейской войны и Октябрьской революции. Увы!
…По сравнению с аляповатым первым десятилетием 10-е годы – собранное и стройное время. Судьба остригла вторую половину и выпустила при этом много крови (война 1914 года).
Кто-то сказал мне: «Те, кого вы встречали в Париже в 1910–1911 годах, и были последние французы. Их всех убили под Верденом и на Марне». Потом я прочла это в Le Sursis Сартра.
Хороши были и те, кто в 1917 году летом поехали играть в теннис на крымские курорты. Они до сих пор не вернулись. Сильно затянувшийся game! Как страшны эти оборванные биографии.
…XX век начался осенью 1914 года вместе с войной, так же как XIX начался Венским конгрессом. Календарные даты значения не имеют.
 
 
Июль 1914
 
 
 
 1 
 
Пахнет гарью. Четыре недели
 
Торф сухой по болотам горит.
 
Даже птицы сегодня не пели,
 
И осина уже не дрожит.
 
Стало солнце немилостью Божьей,
 
Дождик с Пасхи полей не кропил.
 
Приходил одноногий прохожий
 
И один на дворе говорил:
 
«Сроки страшные близятся. Скоро
 
Станет тесно от свежих могил.
 
Ждите глада, и труса, и мора,
 
И затменья небесных светил.
 
Только нашей земли не разделит
 
На потеху себе супостат:
 
Богородица белый расстелет
 
Над скорбями великими плат».
 
 
 
 2 
 
Можжевельника запах сладкий
 
От горящих лесов летит.
 
Над ребятами стонут солдатки,
 
Вдовий плач по деревне звенит.
 
Не напрасно молебны служились,
 
О дожде тосковала земля:
 
Красной влагой тепло окропились
 
Затоптанные поля.
 
Низко, низко небо пустое,
 
И голос молящего тих:
 
«Ранят тело твое пресвятое,
 
Мечут жребий о ризах твоих».
 
 
 20 июля, Слепнево 
 
 
 
Памяти 19 июля 1914
 
 
 
Мы на сто лет состарились, и это
 
Тогда случилось в час один:
 
Короткое уже кончалось лето,
 
Дымилось тело вспаханных равнин.
 
Вдруг запестрела тихая дорога,
 
Плач полетел, серебряно звеня…
 
Закрыв лицо, я умоляла Бога
 
До первой битвы умертвить меня.
 
Из памяти, как груз отныне лишний,
 
Исчезли тени песен и страстей.
 
Ей – опустевшей – приказал Всевышний
 
Стать страшной книгой грозовых вестей.
 
 
 10 июля 1916, Слепнево 
 
В слепневском доме стоял плач. Анна Ивановна, рыдая, убеждала сына: Коля как главный кормилец в семье и к тому же белобилетник, медицинской комиссией от мобилизации освобожденный, не должен идти на войну, а Николай твердил, что запишется добровольцем. Левушка, испуганный, почему все плачут – и баба Аня, и мама Аня, и тетя Саша, жался к отцу: Николай Степанович держался так, как будто ничего не произошло. Через неделю, неделю отсрочки Анна Ивановна с помощью внука выплакала-таки у сына, молодые Гумилевы уехали. Николай Степанович, проявив чудеса изобретательности (в первые дни войны освобожденных медкомиссией еще браковали), поступил добровольцем, и именно туда, куда хотел: рядовым в лейб-гвардии Уланский полк.
Первый год войны сблизил супругов Гумилевых. Анна Андреевна писала мужу на фронт ласковые письма. А также стихи.
* * *
 
 
Будем вместе, милый, вместе,
 
Знают все, что мы родные,
 
А лукавые насмешки,
 
Как бубенчик отдаленный,
 
И обидеть нас не могут,
 
И не могут огорчить.
 
Где венчались мы – не помним,
 
Но сверкала эта церковь
 
Тем неистовым сияньем,
 
Что лишь ангелы умеют
 
В белых крыльях приносить.
 
А теперь пора такая,
 
Страшный год и страшный город.
 
Как же можно разлучиться
 
Мне с тобой, тебе со мной?
 
 
 Весна 1915, Петербург 
 
  
Николай Гумилев – Анне Ахматовой
 
Дорогая Аничка (прости за кривой почерк, только что работал пикой на коне – это утомительно), поздравляю тебя с победой. Как я могу рассчитать, она имеет громадное значение, и, может быть, мы Новый год встретим как прежде в Собаке. У меня вестовой, очень расторопный, и, кажется, удастся закрепить за собой коня, высокого, вороного, зовущегося Чернозем. Мы оба здоровы, но ужасно скучаем. Ученье бывает два раза в день часа по полтора, по два, остальное время совершенно свободно. Но невозможно чем-нибудь заняться, т. е. писать, потому что от гостей (вольноопределяющихся и охотников) нет отбою. Самовар не сходит со стола, наши шахматы заняты двадцать четыре часа в сутки, хотя люди в большинстве случаев милые, но все же это уныло.
Только сегодня мы решили запираться на крючок, не знаю, поможет ли. Впрочем, нашу скуку разделяют все и мечтают о походе, как о царствии небесном. Я уже чувствую осень и очень хочу писать. Не знаю, смогу ли.
Крепко целую тебя, маму и Леву и всех.
 
 Твой Коля. 
 
 До 6 сент. 1914. Кречевицкие казармы под Новгородом 
 
* * *
 
 
 Пустых небес прозрачное стекло, 
 
 Большой тюрьмы белесое строенье 
 
 И хода крестного торжественное пенье 
 
 Над Волховом, синеющим светло. 
 
 Сентябрьский вихрь, листы с березы свеяв, 
 
 Кричит и мечется среди ветвей, 
 
 А город помнит о судьбе своей: 
 
 Здесь Марфа правила и правил Аракчеев. 
 
 
 Сентябрь 1914