Ахматова и Цветаева

В церкви на заупокойной обедне было теснее, чем бывает у Пасхальной заутрени. И непрерывно все [было] происходило, как в стихах Блока. Это тогда все заметили и потом часто вспоминали…
Стихотворение «Он прав – опять фонарь, аптека…» – первая часть посвященного Блоку триптиха, «Пора забыть верблюжий этот гам…» – вторая; «И в памяти черной пошарив, найдешь…» – третья.
 
 
 1 
 
Пора забыть верблюжий этот гам
 
И белый дом на улице Жуковской.
 
Пора, пора к березам и грибам,
 
К широкой осени московской.
 
Там все теперь сияет, все в росе,
 
И небо забирается высоко,
 
И помнит Рогачевское шоссе
 
Разбойный посвист молодого Блока…
 
 
 
 2 
 
И в памяти черной пошарив, найдешь
 
До самого локтя перчатки,
 
И ночь Петербурга. И в сумраке лож
 
Тот запах и душный, и сладкий.
 
И ветер с залива. А там, между строк,
 
Минуя и ахи, и охи,
 
Тебе улыбнется презрительно Блок —
 
Трагический тенор эпохи.
 
 
 
 3 
 
Он прав – опять фонарь, аптека,
 
Нева, безмолвие, гранит…
 
Как памятник началу века,
 
Там этот человек стоит —
 
Когда он Пушкинскому Дому,
 
Прощаясь, помахал рукой
 
И принял смертную истому
 
Как незаслуженный покой.
 
 
 1944–1960 
 
Заключительной главой ахматовской «Блокианы» стал портрет человека-эпохи в окончательной редакции «Поэмы без героя» (1962):
  
 
 
Как парадно звенят полозья,
 
И волочится полость козья…
 
Мимо, тени! – Он там один.
 
На стене его твердый профиль.
 
Гавриил или Мефистофель
 
Твой, красавица, паладин.
 
Демон сам с улыбкой Тамары,
 
Но такие таятся чары
 
В этом страшном дымном лице —
 
Плоть, почти что ставшая духом,
 
И античный локон над ухом —
 
Все таинственно в пришлеце.
 
Это он в переполненном зале
 
Слал ту черную розу в бокале
 
Или все это было сном?
 
С мертвым сердцем и мертвым взором
 
Он ли встретился с Командором,
 
В тот пробравшись проклятый дом?
 
И его поведано словом,
 
Как вы были в пространстве новом,
 
Как вне времени были вы, —
 
И в каких хрусталях полярных,
 
И в каких сияньях янтарных
 
Там, у устья Леты – Невы.
 
 
  
1914
 
…Все считают меня украинкой. Во-первых, оттого, что фамилия моего отца Горенко, во-вторых, оттого, что я родилась в Одессе и кончила Фундуклеевскую гимназию, в-третьих, и главным образом, потому, что Н.С.Гумилев написал: «Из города Киева из логова Змиева я взял не жену, а колдунью…» (1910). А в Киеве я жила меньше, чем в Ташкенте (1941–1944, во время эвакуации). Одну зиму, когда кончала Фундуклеевскую гимназию, и две зимы, когда была на Высших женских курсах. Но невнимание людей друг к другу не имеет предела…
Формально, отрицая свое «украинство», Ахматова права, однако обстоятельства складывались так, что и после возвращения в Царское Село она продолжала часто ездить в Киев – и летом, и зимой, на Рождество; там жили ее родные: мать, брат, тетка… И стихов о Киеве у нее куда больше, чем, скажем, о Москве. Голос памяти возвратит ее в Киев и в сентябре 1921 года; именно здесь, а не в Петербурге, она как бы отслужит панихиду об убиенном Гумилеве:
 
 
Гулом полны алтари и склепы,
 
И за Днепр широкий звон летит.
 
Так тяжелый колокол Мазепы
 
Над Софийской площадью гудит.
 
Все грозней бушует, непреклонный,
 
Словно здесь еретиков казнят…
 
 
 21 сентября 1921 
 
  
Николай Гумилев – Анне Ахматовой
 
Милая Аничка, думал получить твое письмо на Царск[осельском] вок[зале], но не получил. Что, ты забыла меня или тебя уже нет в Деражне? Мне страшно надоела Либава, и вот я в Териоках. Здесь поблизости Чуковский, Евреинов, Кульбин, Лозинский, но у последнего не сегодня завтра рождается ребенок. Есть театр, в театре Гибшман, Сладкопевцев, Л. Д. Блок, директор театра Мгебров (офицер).
У Чуковского я просидел целый день; он читал мне кусок своей будущей статьи об акмеизме, очень мило и благожелательно. Но ведь это только кусок и, конечно, собака зарыта не в нем! Вчера беседовал с Маковским, долго и бурно. Мы то чуть не целовались, то чуть не дрались. Кажется, однако, что он будет стараться устроить беллетристический отдел и еще разные улучшения. Просил сроку до начала августа. Увидим! Я пишу новое письмо о русской поэзии – Кузмин, Бальмонт, Бородаевскнй, может быть, кто-нибудь еще. Потом статью об африканском искусстве. Пру бросил. Жду, что запишу стихи.
Меланхолия моя, кажется, проходит. Пиши мне, милая Аничка, по адресу Териоки (Финляндия), кофейня «Идеал», мне. В этой кофейне за рубль в день я снял комнату, правда, не плохую.
Значит, жду письма, а пока горячо целую тебя
 
 Твой Коля. 
 
Целую ручки Инне Эразмовне.
 
 10 июля 1914 
 
  
Анна Ахматова – Николаю Гумилеву
 
Милый Коля, мама переслала мне сюда твое письмо. Сегодня уже неделя, как я в Слепневе.
Становится скучно, погода испортилась, и я предчувствую раннюю осень. Целые дни лежу у себя на диване, изредка читаю, но чаще пишу стихи. Посылаю тебе одно сегодня, оно кажется имеет право существовать. Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью. У меня ничего нет, у тебя, наверно, тоже. С «Аполлона» получишь пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько сот рублей. Хорошо, если с «Четок» что-нибудь получим. Меня это все очень тревожит. Пожалуйста не забудь, что заложены вещи. Если возможно, выкупи их и дай кому-нибудь спрятать.
Будет ли Чуковский читать свою статью об акмеизме как лекцию? Ведь он и это может. С недобрым чувством жду июльскую «Русскую мысль». Вероятнее всего, там свершит надо мною страшную казнь Valère. Но думаю о горчайшем, уже перенесенном, и смиряюсь.
Пиши, Коля, и стихи присылай. Будь здоров, милый!
Целую
 
 Твоя Анна 
 
Левушка здоров и все умеет говорить.
  
 
 17 июля 1914. Слепнево 
 
…Я не касаюсь тех особенных, исключительных отношений, той непонятной связи, ничего общего не имеющей ни с влюбленностью, ни с брачными отношениями, где я называюсь «тот другой» («И как преступен он, суровый»), который «положит посох, улыбнется и просто скажет: «Мы пришли». Для обсуждения этого рода отношений действительно еще не настало время. Но чувство именно этого порядка заставило меня в течение нескольких лет (1925–1930) заниматься собиранием и обработкой материалов по наследию Г<умиле>ва.