Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)

Переодевание напоминает цирковое представление. Я пытаюсь застегнуть на Стеше термобелье и теплый комбинезон, а она, стоя на одной ноге, декламирует стихотворение про снежинку и кружится, пытаясь поймать невидимые снежинки.
В итоге комбинезон оказывается застегнут криво, наизнанку торчит ярлык, одна нога уже заправлена в сапог, а вторая все еще болтается в носке. Я сама, пытаясь побыстрее, надеваю свитер задом наперед, и мы еще пять минут давимся смехом, разглядывая в зеркале мою перевернутую оленью аппликацию на спине.
  
В результате выходим, похожие на двух неуклюжих, но очень счастливых пингвинов.
Вечерняя поляна у отеля, подсвеченная фонарями — это чистый восторг. Воздух колкий, морозный, пахнет хвоей и детством. Снег хрустит под ногами. Мы бегаем, играем в догонялки, оставляя следы-лабиринты, и падаем в пушистый снег, взметая искрящиеся облака. Щеки горят, дыхание сбивается от смеха.
— Давай слепим семью! — предлагает Стеша.
Мы лепим трех снеговиков. Сначала маленького «снеговичонка». Это легко и весело. Потом «маму». Я стараюсь придать ей изящные формы, вставляю веточки-реснички. А потом беремся за «папу». Катаем большой тяжелый ком. Стеша помогает изо всех сил, кряхтя и упираясь.
— Осторожно, доченька, сейчас он у нас убежит! — шучу я.
Когда снежный папа стоит рядом с мамой и малышом, Стеша вдруг замолкает. Она смотрит на нашу ледяную семью, а потом так тихо, что я едва слышу, говорит:
— А я могу у боженьки попросить папу? Чтобы он был с нами. Живой, настоящий. Тогда бы маме не пришлось так грустить и работать все время. А я бы всем в садике рассказывала, какой у меня папа самый сильный. Что он может носить меня на плечах до самого неба. И что он меня никогда не бросит…
У меня перехватывает дыхание. Словно ее тихие слова слепили снежок и запустили мне прямо в сердце. Опускаюсь перед малышкой на колени, не в силах сдержать слез, которые тут же замерзают на ресницах.
— Милая моя… — только и могу прошептать, прижимая Стешу к себе. Она обнимает меня, и мы сидим так, две одинокие девочки в огромном сверкающем мире.
В этот момент, когда я почти поверила, что могу быть счастлива в этой маленькой снежной скорлупе, в нашу идиллию с глухим болезненным шлепком врезается крепко слепленный, совсем не детский снежок.
Он прилетает Стеше прямо по руке, которой она обнимала меня. От неожиданности и боли дочка не падает, а резко вскрикивает и садится в снег, хватаясь за кисть.
Сначала я не понимаю. Потом вижу ее испуганное, сморщившееся от боли лицо, и во мне вспыхивает безумная животная ярость.
— Эй! Вы что, с ума сошли?! — громыхаю. Вскакиваю, заслоняя собой дочку. — Тут ребенок! Глаза откройте!
Из-за сугроба, как чертенок из табакерки, появляется мальчик лет шести-семи в ярко-красной, как сигнальный флажок, куртке. Лицо разгоряченное, озорное, но в огромных глазах проявляется испуг.
— Ой! Извините, пожалуйста! Я не хотел! Я целился в тот фонарь! — он тычет пальцем куда-то в сторону.
Я уже открываю рот, чтобы попросить его позвать родителей, но за мальчиком появляется его отец. Высокий мужчина в дорогой практичной темно-синей горнолыжке, в руках он несет детские санки.
— Олег, я же говорил, не бросай в сторону людей… — начинает он спокойным усталым голосом, затем поднимает на нас глаза.
И наши взгляды встречаются.
Шум горнолыжного курорта, смех, музыка из ресторана, гул подъемника мгновенно превращаются в белый шум, будто кто-то выдернул вилку из розетки.
Я узнаю его сразу. Несмотря на годы, которые добавили ему несколько морщин у глаз, посеребрили едва заметной проседью виски, изменили что-то в выражении лица на более замкнутое, строгое… Но это те же самые глаза. Те же самые губы. То, как он чуть приподнимает бровь в момент удивления.
Это Игорь. Игорь Чернов. Мой первый мужчина. Отец Стефании. Он здесь. Словно небеса услышали молитву моей малышки.
Игорь стоит в пяти метрах от меня, живой и реальный. Выражение его лица меняется со слегка раздраженного на абсолютное потрясение.
Острый и цепкий взгляд скользит с моего побледневшего лица на сидящую в снегу Стешу, которая всхлипывает, потирая руку, и снова возвращается ко мне.
В его глазах мелькает целая буря: недоверие, шок и что-то еще, чего я не могу и боюсь прочитать.
Весь теплый, светлый мир, который мы со Стешей только что построили, рушится со звоном разбитого стекла.
— Анфиса?
  
Глава 4
 
Игорь
Голос сына доносится до меня сквозь привычный внутренний туман.
«Пап, смотри!». Олег тянет меня за рукав, но я уже не слышу его. Весь мир сузился до одной точки.
До неё. Стоящей под рыжим светом фонаря.
Анфиса. Не призрак, не наваждение. Она реальна. В яркой синей куртке, с растрепанными рыжими волосами, выбивающимися из-под шапки. Те самые огненные локоны, в которые я так любил зарываться пальцами.
Шесть лет. Шесть лет я не видел её, не слышал. Упорно, каждый день вычеркивал из жизни женщину, которая клеймом впечаталась в мое сердце.
Внутри всё рушится, и эмоции берут верх над разумом: бешеная, давно запрятанная ярость («Как ты посмела исчезнуть?»), острая до тошноты боль от той пустоты, что она после себя оставила, и дикое, нелепое изумление. Сердце колотится так, будто я только что поднялся на эту гору бегом.
Мой взгляд против воли скользит вниз. К девочке, которая сидит в снегу, потирая руку, и смотрит на меня большими, влажными от обиды глазами. Ребенок. У неё есть ребенок. Конечно! Жизнь-то не остановилась.
Это моя встала на паузу, но её шла своим чередом. Девочка… лет пяти? Шести? Что-то щемит внутри, что-то неуловимое и тревожное, но я глушу это. Не сейчас. Не может быть. В ту ночь я был осторожен.
Шесть лет назад. Утро…
Солнечный луч на ее щеке, усыпанной веснушками. Анфиска спит, уткнувшись носом мне в плечо, а ее огненные шелковистые волосы разметались по подушке.
Я не сплю уже два часа. Просто смотрю. И чувствую такое головокружительное и всепоглощающее счастье, что страшно. Это не просто интрижка.
Ничего подобного со мной еще не было.
Вчера вечером мы спорили о кинематографе. Анфиса жестикулировала вилкой. Смотрела на меня, звонко смеялась, и в ее голубых глазах тонул весь смысл моей карьерной гонки, все эти бессмысленные победы.
— Всё, — думал я, пропуская сквозь пальцы прядь огненных волос. — Вот она. Случайность, которая перевернула всё. Больше никаких «проектов», никаких «мимолетностей». Это навсегда.
Неделю спустя…
Телефон гудит сообщением. Я на совещании, отвлекаюсь на секунду. На экране высвечивается «Мое Солнце».
Все кончено, Игорь. Больше не пиши мне.
Холод. Абсолютная ледяная пустота. Перезваниваю. «Абонент недоступен». Мчусь в ее отдел.
— Измайлова уволилась сегодня одним днем.
Она исчезла без следа. Как будто и не было. Как будто этот луч солнца на веснушках, звонкий смех и влюбленные синие глаза — всего лишь жестокий сон.
Почему? Что я сделал? Был слишком настойчив? Напугал? Нет, это не так. Мы… всё было идеально.
Значит, игра? Значит, так надо было — добиться, зацепить, а потом выбросить, как использованную салфетку?
Гнев во мне был таким сильным и жгучим, что хотелось бить стены. Потом пришла горечь. Пустота.
Мама тогда сказала, вздыхая: «Очнись, Игорь. Легкомысленная девчонка. Таких много. Она тебе не пара, найди женщину своего круга».
Я поверил, потому что так было проще всего. Заглушил боль работой и чередой пустых, ни к чему не обязывающих связей.
Они были как аспирин: на время притупляли симптомы, но не лечили болезнь.
  
У меня уже был сын Олег, рожденный в браке, который распался еще до того, как я встретил Анфису. С бывшей женой Леной мы сохраняли холодновато-вежливые отношения ради ребенка.
А через три года после того, как Анфиса испарилась из моей жизни, Лена заболела. Рак забрал её стремительно и безжалостно. Я остался один с пятилетним мальчишкой на руках.