Падение, или Додж в Аду. Книга первая

– Что-то я про это слышал, – сказал Маркус. – Самый большой в мире параллельный мультипроцессор. Но вам придется мне помочь.
– Это примерно в ста милях отсюда, в каньоне Дыра-в-стене, бассейн реки Колорадо. По совпадению, недалеко от Эфраты, чуть ниже ее по течению. Мультипроцессор построили на месте бывшего алюминиевого завода. Так что там дешевые электричество и холодная вода.
  
– В той части штата много дата-центров, – заметил Маркус. – Уже не первый десяток лет. Почему именно «Дыра-в-стене» все меняет?
– Это первый такой центр, построенный исключительно на квантовых вычислениях.
– А вы считаете, что квантовые компьютеры лучше моделируют работу мозга? – Скепсис в голосе адвоката был мягким, но различался вполне отчетливо.
– В этом вопросе я агностик. Но знаю – это доказано многими серьезными исследованиями, – что они лучше выполняют операции, необходимые для безопасных, распределенных вычислений.
– Распределенных… в облаке, – пробормотала Зула.
У ее дочери вырвался тихий вздох.
Это было поколенческое. Зула застала переход от эпохи, когда бо́льшая часть вычислений выполнялась локально, на ее компьютере или ноутбуке, к тому времени, когда они распределились между удаленными серверами где угодно. Тогда сказать «в облаке» значило блеснуть осведомленностью, сейчас человек только обнаруживал этим свой возраст.
– А под «безопасными» ты подразумеваешь…
– Это означает, что процессы – миллионы разных исполняемых модулей на бог весть каком числе реальных или виртуальных машин – не должны друг на друга полагаться. Им не нужно друг друга знать. Когда им надо общаться, они делают это… – София на миг прикрыла веки, может быть, чтобы не закатить глаза, – они делают это, как все такое сейчас делается – через распределенные реестры.
– Блокчейн? – спросила Зула.
Вновь справившись с собой, чтобы не закатить глаза, София ответила:
– Куда более эффективные алгоритмы, чем блокчейн двадцатилетней давности. Но по-прежнему требующие большого числа быстрых вычислений.
– Итак, если думать об этом… – Зула подняла руку, прося пока не возражать, – если вообразить, чисто теоретически, что у нас есть один процесс – то, что раньше называлось компьютерной программой, и процесс этот делает только одно – моделирует работу одного-единственного нейрона в мозгу. Больше ничего не делает.
София кивнула и сделала движение рукой – продолжай, мол. Может быть, это даже значило «не тормози».
– Он выполняется на сервере эфратского дата-центра. Занимается только собой. Однако в мозгу настоящие нейроны связаны с другими нейронами – в том-то и суть. Потому-то мы потратили миллиард долларов, чтобы отсканировать коннектом дяди Ричарда.
– Да, – сказала София. – А где-то еще – может, на том же сервере, может, на другом сервере того же дата-центра, может, в совсем другом дата-центре на барже у берегов Калифорнии, или где там еще, такие же процессы-клоны моделируют каждый по нейрону. Все нейроны связаны. Время от времени нужно передать послание от одного нейрона к другому.
– Нейрон выстреливает, – подхватил Маркус.
София на мгновение умолкла, быть может, перебарывая желание заменить употребленное Маркусом слово на более научное.
– Ну или что там еще. Аксоны. Синапсы. Дендриты, – добавил Маркус.
– Мы довольно плохо знаем, как это на самом деле работает, – сказала София, – но в любом случае, как ни моделируй мозг, у вас будет много независимых процессов, и они должны коммуницировать по схеме подключений, которую, в сущности, и представляет собой коннектом. И каждый сигнал – каждый акт коммуникации – влечет затраты, которые придется оплачивать, поскольку тут нужны и вычисления, и пропускная способность. Если делать все как положено, с шифрованием…
– «Как все сейчас делается», – процитировала Зула недавние слова Софии и подмигнула Маркусу.
– …да, то затраты велики, а все одновременно и дорого, и медленно. Компании, строящие квантовые компьютеры, изо всех сил искали, как это дело ускорить. Не дожидаясь, когда закон Мура обеспечит желаемое быстродействие, они сумели прыгнуть на годы и десятилетия вперед.
– Безопасные распределенные вычисления? – спросил Маркус.
София кивнула и принялась водить руками в воздухе. Маркус и Зула, понимая, что она управляет пользовательским интерфейсом, надели очки. Посреди кабинета возникло слайд-шоу из нескольких тысяч фотографий, сделанных Софией и ее друзьями в поездке через страну. Зула узнала дом Фортрастов в Айове, потом Зула прокрутила снимки к более новым.
Центральная часть штата Вашингтон сразу узнавалась по красно-бурому базальту, лиловой полынной дымке и синеве реки Колумбия. На плоском треугольнике аллювиального шлейфа в устье щелевидного каньона стояло пыльное здание в паутине кабелей. Большую парковку для синеворотничковых работников, исчезнувших как класс, занимали всего три машины. Возле одной из них – пикапа с надписью «Служба безопасности» – стоял крупный мужчина в зеркальных очках. Он наблюдал за Софией (или за тем из ее друзей, кто сделал фотографию) и, безусловно, вел видеозапись.
– Именно это и происходит в каньоне Дыра-в-стене, – говорила София. – Внешне это обычный мультипроцессорный центр. На входе электричество и холодная вода, на выходе биты и теплая вода. Однако внутри этого старого завода происходит в тысячи, если не в миллионы раз больше вычислений, чем в мультипроцессорных центрах старого образца выше по течению.
– Ясно, – сказал Маркус. – Теперь я понял, что вы имели в виду, когда говорили, что квантовые компьютеры меняют все в моделировании мозга.
– Идея не моя, – призналась София. – Солли, один из моих преподавателей в Принстоне, высказал ее несколько месяцев назад, когда «Дыра-в-стене» заработала. По сути, он сказал: «Слушайте, может быть, теперь у нас правда получится».
– В смысле, «получится смоделировать что-нибудь посерьезнее, чем кубический миллиметр крысиного мозга».
– Да. И я сразу подумала: «МД – мое фамильное достояние. Возможность стучится в дверь». Тогда я и подала заявление на стажировку.
Маркус слушал, кивая:
– А ваш преподаватель, как вы там его назвали, об этом знает?
– Солли.
Во многих нердовских кругах имени было бы достаточно. Он был из тех, кто существовал всегда и успел отметиться чем-нибудь важным в ИТ-компаниях по меньшей мере со времен «Хьюлетт-Паккарда».
Однако Зула не принадлежала по-настоящему к этой культуре.
– Что-то знакомое, – сказала она.
– Солли Песадор, старый айтишник, переключившийся на нейробиологию.
– Вы с ним пересекались, – напомнил Зуле Маркус. – Это тот, который, уже будучи в возрасте, бросил все и пошел в университет, чтобы стать нейробиологом.
– Вспомнила, – сказала Зула.
– Он и с фондом вроде бы связан, – добавила София. – Участвовал в коллоквиумах НЭО, консультировал по вопросам МД.
Любой сколько-нибудь заметный нейробиолог на каком-нибудь отрезке карьеры так или иначе пересекался с фондами Фортраста и Уотерхауза.
– Он посоветовал тебе этим заняться?
– Он в курсе, что я хочу попробовать. У меня есть его поддержка. А главное, у меня есть код, написанный его исследовательской группой.
– Код для моделирования того, что делает мозг.
– Что делают нейроны. – София пожала плечами: – Вообще-то, ничего особенного тут нет. Ты тоже можешь получить этот код, он опенсорсный. Но мне легче будет связаться с теми, кто его написал, посоветоваться, устранить баги. Что-то и правда запустить за те два месяца, что я буду здесь. – Она на миг умолкла, плотно сжала губы, потом добавила: – В смысле, если ты меня возьмешь.
  
Зула откинулась в кресле и посмотрела в окно. Никаких сомнений у нее с самого начала не было. Однако за время в директорском кресле она кое-что усвоила. Во-первых, значительная часть ее работы – чисто символическая, но, во-вторых, «символическая» не означает «не важная». Надо было хотя бы сделать вид, что она обдумывает решение.