Гадина (СИ)
А мастера на Мосфильме были действительно профессионалами, и разбирались не только в деревяшках. Мне они подсказали, что паркет из дров, который в актовом зале был положен, и тем более дощатая сцена тоже звук изрядно «съедают», так что двенадцатого сентября, когда они нужные двери поставили, я в актовый зал не «переехала». Василий Матвеевич знатно так прибалдел, когда спустя еще неделю в школу приехала довольно большая бригада, которая в зале весь паркет поменяла, а когда они уже и сцену перестраивать стали, он просто молча ходил вокруг и вздыхал. Но видел, что обещанное выполняется, причем и учебному процессу не мешает, так что то, что я творила, не критиковал — но ведь даже самый непростой ремонт когда-то заканчивается (как правило, волевым решением «пока хватит, или мы вообще никогда его не закончим»), и начиная с двадцатого я занятия по пению (и музыке — так предмет в старших классах назывался) вела уже в зале. То есть с двадцать первого: по понедельникам у меня занятий не было, а двадцатого я скаталась в ГУМ и там приобрела несколько инструментов. Хреновых, но уж какие были, а вечером, после того, как я две скрипки и альт дома «проверила», написала бабуле Фиделии «жалостное письмо». Это было уже не первое именно «жалостное», но на этот раз, боюсь, бабуля может его не совсем верно понять: раньше-то я у нее попросила купить для меня пианино, а затем и рояль концертный, а теперь списочек отправила побольше…
Все же хреново жить без интернета, и даже без простого телефона жить хреново! То есть телефон-то у меня дома был, но пользы от него… В смысле, польза от телефона была, просто ограниченная: в Байрес дозвониться пока даже теоретически было невозможно. Так что вся моя коммуникация с бабулей шла через простые совершенно бумажные письма. Я, конечно, пользовалась «служебными возможностями в личных целях»: все письма между нами вообще шли через диппочту (я это особо оговорила, нанимаясь консультантом в МИД), и на «вопрос-ответ» уходила минимум неделя. Но уж лучше так, чем никак, тем более бабулю очень вдохновил тот факт, что с ее дипломом я устроилась учительницей музыки в советскую школу. Потому что она откуда-то знала: для этого требуется окончить минимум четырехлетнее училище, например, ту же Гнесинку, так что даже ее мнение о моей «музыкальной бездарности» полностью пропало. То есть оно пропало уже после того, как я ей партитуры отослала, но моя работа стала лишь «подтверждением того, что ее однолетний курс дает почти столько же, сколько четырехлетний в прославленной Гнесинке», и поэтому все мои просьбы, касающиеся музыки (и работы) она старалась все же выполнять. Правда, несколько своеобразно: пианино она для меня купила не «Ямаху», а «Кавай», написав мне в письме, что у «Кавая» звук мягче и поэтому для школьников такой инструмент будет лучше. Ну, не знаю… я про такие пианины вообще ничего не слышала, так что пусть будет. А вот насчет концертного рояля бабуля тоже выпендрилась, но тут уже я виновата была: написала, что нужен «концертный», а что «для школы» не написала, и она взяла рояль не за килобакс, а за восемь. А уж про «скрипичный квартет» мне даже вспоминать не хочется: по закону работники МИДа и члены их семей, возвращаясь из заграничных командировок, могли беспошлинно возить «личные вещи», но все же в пределах какой-то части полученных ими за границей зарплат — и как в МИДе будут проводить эти скрипки и виолончель, мне даже представить было страшно. То есть пошлину бы я заплатила, там копейки, на «Жигуль» (который еще не выпускался, но вовсю «рекламировался» в новостях) не хватит, но таможенники — народ болтливый, а мне не хотелось бы, чтобы кто-то знал, какие скрипки я у себя дома хранить стану…
А пока я для школы закупила скрипки в ГУМе, сразу семнадцать штук закупила. Точнее, восемь скрипок, шесть альтов и три виолончели: решила, что для начала мне хватит. Инструменты, конечно, так себе, оркестровые, причем самый что ни на есть ширпотреб — но, во-первых, народ в основной своей массе лучших и не слышал, а во-вторых, я знала, как их «исправить». Я где-то когда-то слышала, что обычно скрипичные мастера сами неплохо на скрипках играть умеют, а чучелка, похоже, мне вкладывая в голову (или во что там еще) «умение играть на инструменте», воспользовалась матрицей (или даже несколькими матрицами) именно мастеров-скрипкоделов. Так что я на самом деле знала, как из этого сделать конфетку, но с этим можно и не спешить. Сначала нужно понять, не наврала ли мне чучелка насчет второго желания — но проверять это мне было пока что страшновато…
Двадцать четвертого сентября в школу пришла интересная посылка, причем на мое имя. А интересной она была тем, что ее доставил грузовик Кунцевского автохозяйства междугородних сообщений, причем доставили ее прямиком из Берлина. А вот как все доставленное в Берлин попало, я уже не интересовалась: не до того было. А приехало сразу много интересного, и самой массивной вещью в посылочке был как раз концертный рояль (и бабуля почему-то выбрала белый). А кроме рояля мне доставили несколько электрогитар, весьма неплохую ударную установку и небольшой электроорган «Вокс-Континентал». А еще шесть «комбиков» и четыре отдельных двухканальных усилителя с отдельными же колонками. И все это было мило и хорошо, только все, что можно поднять и унести, не надорвав пупок, пришлось срочно прятать в кабинете физики на втором этаже: там комната-«лаборатория» по крайней мере запиралась качественно, и шкафы в ней были «пуленепробиваемые». То есть все же простые деревянные, но с запорами «исключающими несанкционированное проникновение со стороны опытных школьников»…
Пришлось снова бежать на соседний завод и там срочно заказывать «спецмебель» для актового зала: если занятия каждый день почти идут, то просто не натаскаешься инструментов. Снова — потому что я через отца одного восьмиклассника (начальника какого-то там цеха) уже заказала для ожидаемых скрипок хитрые футляры. Очень хитрые, но строго за наличный расчет и совершенно официально… после чего этот товарищ меня сильно зауважал: ведь каждый такой титановый футляр стоил почти как «Волга». Да и на их изготовление цех взял месяца два, а то и три — а вот «спецшкафы» из простой стали (вроде как броневой, толщиной в шестнадцать всего миллиметров) там вообще за три дня сделали. И не только их в школу привезли, но и установили (у задней стены зала), и покрасили в «незаметный» розовый цвет (то есть точно такой же, каким стены и раньше были выкрашены). Так что в пятницу все инструменты удалось обратно в зал перетащить (а рояль там изначально установлен был).
А так как третьего октября в стране впервые был объявлен очень важный для всех нас (то есть учителей) праздник, на педсовете было принято решение устроить в преддверии Дня учителя небольшой концерт. И почему-то при этом все остальные учителя как-то подозрительно на меня поглядели. Ну а я что? Я вроде и не против… детишки у меня уже некоторые песни даже сверх программы выучить успели…
Концерт праздничный начался в два часа, и в зале, кроме учителей, еще и родителей набилось немало. То есть мест всем все равно хватило, все же суббота — день совершенно рабочий. И концерт этот начался как любой подобный концерт в любой советской школе: сначала какие-то старшеклассники вышли на сцену и продекламировали стихотворное поздравление учителям «собственного сочинения» (то есть учителями русского и литературы приведенное в относительно приличный вид), затем ученики класса так шестого что-то спели и сплясали, а последним номером программы должно было стать выступление первоклашек, с которыми я разучивала (причем без особого успеха) еще одну поздравительную песню. Но первоклашки — они люди совсем еще маленькие, неопытные и всего боятся, так что даже на сцену большинство выйти побоялось. То есть вообще никто не пошел — а мне срывать концерт уж точно не хотелось: как говорил Штирлиц, «запоминается последняя фраза»…
А ведущий концерта — какой-то незнакомый мне десятиклассник — уже объявлял: