Гадина (СИ)

То есть раньше не могла, а в этот день на меня что-то нашло (или все же руки к ножу привыкли), и я уже две скрипки «под Страдивари» успела сделать. Конечно, их еще и лаком нужно было покрасить, но я это решила уже «на попозже» отложить: все же немного устала. Но не из-за скрипок устала, а потому что провела еще и «внеочередной классный час» со своим пятым «Б», где всем вставила по большому такому пистону за плохую учебу:
  
— Вы, ребята, что, совсем совесть потеряли? Мне уже учительница физкультуры жалуется на то, что вынуждена вам плохие отметки ставить!
— Никакие не плохие, только Машка вот трояк схлопотала потому что подтянуться три раза не смогла.
— А я не смогла потому что руку тогда ушибла!
— Так, базар прекращаем. Насчет Маши мы отдельно все детали выясним, и не на собрании, а вот то, что весь класс, причем поголовно, у Натальи Николаевны едва подтягивание на четверки вытянул — это вообще безобразие. Вы же меня позорите!
— Четверка — это хорошая отметка.
— А нужны отличные!
— По физре? А зачем?
— Так, я вижу, что вы чего-то пока еще не понимаете, поэтому постараюсь объяснить. Я не думаю, что большинство из вас будет всерьез заниматься музыкой, более того, я уверена, что большинство как раз ей заниматься не будет. Будет только слушать ее, наслаждаться, отличать паршивую музыку от хорошей, что тоже полезно. Но, возможно, кто-то, причем не в качестве профессии, а для собственного удовольствия, продолжит музыку изучать и на каких-то инструментах играть. Но я вам уже говорила, и вы все это на себе почувствовали, то для настоящего исполнения музыки нужна огромная выносливость, которую, между прочим, вам физкультура и дает. Ведь это физкультура, а не спорт, вас никто не заставляет рекорды ставить, а учителя хотят сделать вас сильными и здоровыми.
— А если мы не захотим музыкой даже для себя заниматься?
— А вот это уже вообще неважно, я про то, чем вы заниматься хотите. Здоровье и выносливость нужны для занятия, серьезного занятия вообще чем угодно. Неважно, чем вы будете заниматься: музыкой, придумывать машины, самолеты, космические корабли или на заводах работать — в любом случае здоровье, сила и выносливость не помешает. Я уже говорила… нет не вам, вам еще не говорила, а теперь и вам скажу: занятия музыкой вообще нужны чтобы человека сделать именно сильным и выносливым. Помните, я на первом занятии вас сказала, что скрипачка со стажем может пальцем крышку парты проткнуть или пудовую гирю полчаса на вытянутой руке продержать?
— А мы не хотим парты портить, и гири так держать тоже.
— И не надо, но в иногда занятие музыкой может и жизнь человеку спасти. Или занятие физкультурой, которые только подготовкой к серьезному занятию музыкой служит.
— И как музыка может спасти жизнь?
— Обеспечив силу, выносливость, ловкость и быстроту реакции.
— Вы и на самом деле так думаете?
— Я на самом деле так знаю. Я музыкой занималась серьезно, и, как вы знаете, не только на скрипке играть научилась. Когда самолет, в котором я летела, развалился в воздухе на высоте в десять с половиной километров, благодаря моей музыкальной реакции я увернулась от обломков, благодаря выносливости не задохнулась, пока падала до той высоты, где уже можно было дышать, благодаря приобретенной ловкости я не разбилась о воду, а благодаря силе и выносливости я за двое суток проплыла пятьдесят миль в океане и доплыла до ближайшего острова, который, по счастью, был Кубой. В самолете я была единственным музыкантом и стала единственным выжившем в этой катастрофе человеком.
— Елена Александровна, мы уже в пятом классе учимся, и в сказки не верим.
— А это не сказка.
— Но вы зря выдумали, что это с вами было, — тихо сказала Таня Ефремова, — вы просто ту заметку прочитали, в «Советском спорте». Но там было написано, что это была девушка семнадцатилетняя из Аргентины, и что проплыла она восемьдесят километров… только никто не понимает, как ей это удалось…
— Ну да, я в Аргентине родилась. Пятьдесят миль — это как раз примерно восемьдесят километров, а восемнадцать мне исполнилось через десять дней после катастрофы.
— Все равно вы выдумываете: самолет-то этот прошлым летом упал!
— И что не так?
— Но вы же учительница, и вам не восемнадцать же лет!
— Мне — восемнадцать. Паспорт показать? Он у меня с собой… вот, смотрите, если кому интересно. А кому очень интересно — так мне из нашего посольства в Гаване прислали небольшую часть газет, где про меня было написано, правда, не все, а только килограммов двадцать: для всех в посольстве отдельную комнату тогда выделили. Кто хочет посмотреть — приглашаю в гости, они у меня дома лежат… Но только с одним условием: все, что я вам рассказала, останется между нами.
— Вы что, всех нас приглашаете?
— Ну, если всем интересно, то пошли. Точнее, завтра после уроков пойдем: у меня на сегодня важная встреча назначена. Но завтра — да, я приглашаю в гости весь класс, точнее, всех, кто сейчас в классе…
После собрания я еще три часа повозилась в столярке и со скрипками закончила. Мне, конечно, теперь очень сильно Иван Петрович помогал: у него действительно отношение с деревом были… взаимно уважительные, он мне, например, все грифы до ума доводил и головки грифов делал — ну просто шедевры деревянной скульптуры. Но все же для правильного звука мне лично дрова перекраивать приходилось — однако это было работой для рук, а голова для думанья оставалась свободной. И я снова и снова думала о том, что если Светлана Алексеевна сможет тоже «по-моему» людей учить, а потом она еще кого-то подыщет, кому можно будет передать сокровенное знание, то тогда уж мы все вместе вообще ух чего натворим! Но это потом, а сейчас уже нужно было бежать в ДК: новый Дворец сам себя не построит.
Так что я новенькие скрипки повесила на специально для этого изготовленные Иваном Петровичем держалки, и по дороге во Дворец (старый) обдумывала внезапно пришедшую мне в голову мысль: а где бы срочно найти с полтонны янтаря? Ведь скрипки-то лучше всего крыть янтарным лаком. Но так как мне столько янтаря никто не даст, то нужно срочно придумать какой-нибудь его заменитель — однако моя «абсолютная память» на эту тему молчала как рыба об лед. И я вся из себя такая задумчивая зашла во Дворец (как раз через малозаметный вход в самом центре здания), села на стоящую возле дверей «классическую больничную скамейку» (железные ножки, крашеные черной краской и сидушка, покрытая пупырчатым виниловым дерматином) и попыталась хоть что-то по поводу лаков из памяти выжать. Но память мне упорно подсовывала рецепты окраски цапонлака чернилами от шариковых ручек и марки смывки лака для ногтей, а вот по поводу лаков для скрипок упорно молчала. То есть я знала, что лучше всего скрипки красить обычным масляным лаком — ну, это если янтарного нет, но хотелось-то чего-то большего! Жалко, я забыла спросить и Ивана Петровича, что за лак он мне принес для моей «гварнери», которую я Жильцовой подарила: там лак оказался очень хорошим, хотя и вонял, пока не высох, исключительно гадостно.
И вдруг до меня дошло («внезапно» — поскольку чучелка мне память улучшила, а не сообразиловку), что про этот лак я у него могу вообще когда угодно спросить! И это открытие меня так порадовало… что я обратила внимание, в чем я сюда вообще пришла. А пришла я в том, в чем в мастерской и возилась: в рабочем комбинезоне, в котором я в мастерской все дела и делала. В очень хорошем, между прочим, комбинезоне: я его в городском ателье себе шила (и с меня там за пошив три с полтиной взяли, не считая стоимости материала), а материал я тогда вообще лучший выбрала: сатин василькового цвета. Правда, за время эксплуатации цвет местами покрылся разноцветными (разных оттенков бурого) пятнами — но ведь это не грязь была, а просто краска какая-то! Конечно, сейчас в СССР в таком виде по улицам ходить было не принято, разве только те, кто на улице работу работали, в таких одеяниях шастали — но мне-то выпендриваться не перед кем. И пока я так думала, в дверь зашел забавный такой дядечка: не очень высокий, пухленький, в очках как у Гарри Поттера, и очень какой-то суетливый. А зайдя, он на меня посмотрел и каким-то высоким голосочком поинтересовался: