Гадина (СИ)

— Гадина, я вот что спросить хочу: где ты чай такой хороший купила? Я такой вроде в магазинах не видел, может, заедем по дороге? И еще: тебя можно как-то иначе называть, а то фамилия твоя… мне как-то даже неудобно.
— Я же вам и раньше говорила: можете обращаться ко мне по имени.
— Издеваешься? Я твое имя не то что запомнить, прочитать целиком и то не сумел!
— Не издеваюсь, но ведь имя не обязательно каждый раз целиком воспроизводить. Елена будет вполне достаточно, только именно что Елена, а не Лена: для испаноязычных это совершенно разные имена, примерно как Анна и Настя.
  
— Фу… гора с плеч, спасибо… Елена.
— А чай… вы таких коробок в продаже не видели потому что в СССР чай в серебряных банках не продают.
— А где продают? И сколько же такая коробка стоит? Кому в голову вообще в голову мысль пришла…
— Это чай красный китайский, восьмого класса, тут серебряная коробка по отношению к чаю выглядит дешевле жестяной, в каких у нас индийский продается. С баллами чая все просто: один балл — увеличение цены в пять раз. В Англии самые дорогие чаи имеют баллы чуть больше шести, просто дорогие, пятибалльные стоят примерно пятьдесят фунтов за килограмм. А для восьмибалльных и золотая коробка покажется дешевкой, только в золоте чай хранить плохо, серебро гораздо лучше аромат сохраняет. Мне эту коробку — их в Китае вручную делают, и они вообще все разные — бабуля на Рождество прислала в подарок, еще одну обещала на день рождения — но она всё же деньги на пустяки тратить не любит, так что, думаю, не на следующий день рождения, а на двадцатилетие пришлет.
— А… я слышал, что у тебя бабуля… Как на двадцатилетие⁈ А сейчас-то тебе сколько лет?
— Пока восемнадцать, но ведь в СССР считается, что я уже совершеннолетняя?
— Ну… да, совершеннолетняя… но ты же вроде консерваторию закончила?
— Ага, бабулину. Это вроде советского ПТУ музыкального, просто название громкое. Я там год после школы отучилась — и уже с дипломом хожу.
— Но… но ты же музыку пишешь… и получше многих композиторов… это как?
— У вас бабушка есть? Она о вас заботилась?
— Ну… была…
— А вам от ее заботы спрятаться всегда удавалось? А у меня бабуля, между прочим, дирижер и директор консерватории. Так себе консерватории, да и дирижер из нее не ахти, но…
— Понял, спасибо за разъяснение. Только ты Лёне не говори, что тебе восемнадцать, он не поймет. В смысле, не поймет, как это телевидение тебя всю из себя такую на четыре с половиной часа в праздничный вечер в эфир пустило — и с меня голову снимет, а мне она дорога как память. Вот когда все наладится, то тогда… ну что, поехали? — понятно, что спрашивать, согласна ли я ехать к Леониду Ильичу, он даже и не собирался…
— А вы дорогу подскажете? А то я пока что с дорогами тут не очень знакома.
— Со мной поедешь, и обратно тебя тоже привезут. Ну что, пошли уже?
Машина у Николая Николаевича было хорошая: «Чайка», и я поначалу просто наслаждалась поездкой: все же с «Победой» ее было не сравнить. А потом — я вроде топографическим кретинизмом не страдаю, но куда мы ехали, я так и не поняла. Но не очень-то и хотелось: лично я ездить в гости к Генсеку не собиралась. А Николай Николаевич мне по дороге сказал, что «лучше о том, что ты к Лёне ездила, никому не рассказывать: он… Леонид Ильич то есть, очень не любит, когда люди знакомством с них хвастаются». Ну, я пообещала, что хвастаться не буду — и на этом тема исчерпалась. И мы в основном о музыке говорили, правда, с уклоном в специфику работы Гостелерадио: как лучше программы музыкальные компоновать, в какое время что людям в эфир давать, и вообще, что людям может больше понравиться. Ему это действительно было очень важно, так как народ-то, оказывается, радио слушал, но слишком уж «избирательно» — и ему на самом деле хотелось понять, почему народ больше всякие «голоса» слушать старается. В целом разговор оказался «взаимно интересным», хотя, боюсь, он со многими моими высказываниями был совершенно не согласен — но он ведь и сам сказал, что ему хочется «понять настроения молодежи», а я, по его мнению, «могла посмотреть на ситуацию непредвзято» как какая-никакая, но вроде как «иностранка».
А затем мы приехали на какую-то дачу, и там я встретила совершенно живого и бодрого «дорогого Леонида Ильича». Совсем еще не старого, довольно бодрого мужчину, одетого… ну, в общем, как-то по-домашнему, в легкие брюки и вязаную кофту поверх рубашки. А я, как последняя дура, приперлась в нему «в чем была», то есть в чем товарища Месяцева дома встретила: в белом брючном костюме. В Аргентине женщины-то в основном платья носят, а этот костюм я как раз «для поездки в СССР» купила: зимой-то в платье холодно. Впрочем, и костюм это на ватник мало походил: «100% полиестр», я такой сразу полюбила за то, что в нем и летом не жарко, и зимой не холодно. Но он-то у меня один был всего (то есть еще я парочку таких же в «Березке» купила, но немного «на вырост», так как с размерами там было грустновато, и их требовалось в ателье немного подшить — а времени на это я пока так и не нашла). А этот и стирался легко, и высыхал буквально за пару часов, так что я его и в пир, и в мир… в смысле, и в школе постоянно носила, и во Дворце с детишками. И теперь вот и сюда в нем приехала…
— Вот, знакомься, Леонид Ильич, — представил меня Николай Николаевич, — это наша Гадина. То есть Елена… — он запнулся и я подсказала: — Александровна.
— Очень приятно, — отозвался Генсек, и посмотрел на меня как-то… недоверчиво. — А на концерте по телевизору вы вроде несколько иначе выглядели…
— Да я на концерте вообще никак не выглядела, — машинально ответила я, а Николай Николаевич тут же мой ответ «развернул»:
— Там не она была, это ведущая из нашего телецентра мелькала, мы ее поначалу хотели поставить произведения объявлять…
— А чего она тогда не объявляла?
— Объявляла, но не все, и поэтому мы все объявления совсем вырезали: там больше половины, ну, что Елена насочинять успела, никак не называлось, ну и вот. А Елена… Александровна у нас сверкать… в общем, не любит она на экране светиться. И, думаю, правильно делает, — чуть ли не рассмеялся товарищ Месяцев, — попади она на экран, никто бы на детишек и не взглянул.
— Это ты очень точно заметил, — рассмеялся Брежнев, но почти сразу снова перешел на серьезный тон. — Я вот что спросить хотел: мне товарищ Месяцев сказал, что вы половину музыки написали, пока запись концерта шла, но ведь ее с оркестром и репетировать нужно довольно долго. Когда вы все так хорошо отрепетировать-то успели, и…
— Да чего там репетировать? Детишки в подавляющем большинстве очень талантливы, я им просто новую вещь показывала, говорила, что от них жду — а дальше они уже сами ее исполняли как ее понимали. И из-за этого, кстати, они все произведения каждый раз исполняют немного по-разному: дети все же, они все время стараются что-то новенькое добавить.
— Ну… да. А где вы в своем городе, довольно небольшом все же, столько талантливых детей разыскали? Ведь это…
— Никого я не искала, это школьники из пятых классов той школы, где я учителем работаю. Не все… в смысле, не все пятиклассники, некоторым музыку играть стало не очень интересно, но пока еще большинство интерес не потеряли, вот с ними мы запись и провели.
— Из одной школы? Что же это за школа-то такая?
— Обычная школа, в городе таких, если я не ошибаюсь, двенадцать.
— Уж не хотите ли вы сказать, что такой оркестр вы можете организовать в любой школе?
— Могу, конечно, но не хочу. Но не хочу потому что тогда другим детям на концерты ходить будет неинтересно, а еще больше не хочу, потому что другие дети не захотят уже всерьез музыкой заниматься, в тех же музыкальных школах или в разных студиях.
  
— И стране просто столько оркестров не нужно будет, ведь если все дети во всех школах музыкантами станут, то кто тогда работать-то пойдет?
— Да не волнуйтесь вы, Леонид Ильич, в музыканты очень мало кто решит пойти. Пока это в новинку, детям интересно поразвлекаться, но они уже начали понимать, что это — довольно тяжелая работа, и очень скоро большая часть их с музыкой завяжут. Но мне и того достаточно, что они все же музыку понимать будут, и слушать не всякую ерунду станут в последующей жизни, а именно настоящую музыку.