Гадина (СИ)
А Николай Николаевич Месяцев к новогодней программе телевидения тоже отнесся «творчески». Все же председатель Гостелерадио сам когда-то был чекистом, а их «бывших» не бывает, и ко мне он (лично, особо это не афишируя) относился как к «коллеге». И сам приехал к нам к ДК на запись концерта посмотреть — а затем принял «волевое решение». И тридцать первого декабря в шесть вечера по центральному телевидению начался концерт оркестра «Барабаны Страдивари». А закончился он в половину одиннадцатого (да, я много всякого навспоминать успела и детишкам «передать»). А вот что началось уже с первого января шестьдесят шестого, мне уже вспоминать хотелось не очень. Впрочем…
Глава 6
Первого, часов в шесть вечера, у меня раздался звонок телефона. Я подняла трубку и услышала:
— Гадина? Это Николай Николаевич, Месяцев то есть. У меня к тебе… и не только у меня несколько вопросов появилось, но они не для телефона. Ты завтра что делаешь? Дома сидишь? А ко мне заехать… хотя у тебя, наверное, после всех записей руки-ноги не шевелятся, ты как смотришь, если я сам к тебе заеду? Часиков в одиннадцать утра? Адрес я знаю, жди!
А утром второго, то есть в воскресенье, когда мне хотелось вообще весь день из кроватки не вылезать, Николай Николаевич ко мне приехал и рассказал много нового и интересного. Причем он изо всех сил старался рассказывать так, чтобы меня — юную девушку — все же в краску не вгонять. А так как рассказ его был весьма эмоционален, то я — на основании небольших запинок в его речи — всю картину смогла себе представить в лицах и красках. И картина выглядела… обворожительно.
Ему после обеда первого января позвонил наш Дорогой Леонид Ильич и у них состоялся примерно следующий разговор:
— Коля, {женская профессия, не утвержденная Комитетом по труду}, вы там у себя на телевидении совсем {ментально изменились в худшую строну}? Это ты санкционировал концерт по второй программе?
— Я, Леня, но все приличное мы использовали для первой программы, расписали на весь день сегодня и на завтра. А решение было и по второй развлекательные программы без перерыва давать, вот и пришлось {выкручиваться}. А тебе что, концерт не понравился?
— Концерт-то понравился, а вот то, что вы детишек четыре с половиной часа отрабатывать заставили с одним перерывом на {пописать} — это уже беспредел!
— Да никто их четыре часа ничего не заставлял, весь концерт в записи дали, а записывали его две недели!
— Да? А кто мне жаловался, что на телевидении пленок к магнитофонам этим {нехорошим} {совсем} нет?
— Ну, я жаловался, но для этой записи нам всю пленку Гадина дала, у нее этой пленки {очень много}.
— А чего же ты ее так? И это кто у нас такой богатый?
— Я же говорю — Гадина, учительница музыки в тамошней школе. Фамилия у нее такая, и она как раз руководительница этого детского коллектива… по совместительству. Но фамилии — соответствует полностью.
— И ты поэтому на четыре с половиной часа эфирного времени расщедрился?
— Сам я выбрать, что показывать, не смог: мне всё понравилось, специалисты с телецентра тоже — так что показали просто все, что она успела приготовить, раз эфирного времени достаточно. То есть не все, повторы мы, конечно, убрали… выбрали лучшие исполнения в смысле.
— Коля, {все та же профессия}, я тебя не узнаю. Что значит «не смог выбрать», вы же на телевидении, наверное, заранее решили, что им играть?
— А вот {нет}, мы записывали все, что этой Гадине в голову приходило, а она каждый день что-то новенькое выдумывала. В концерте, между прочим, больше половины музыки и песен как раз те, что она за время записи и сочинила, а исполнение остальной классики… я, честно говоря, даже жалею, что мы не смогли все ее придумки в эфир выдать: ее детишки симфонию этого, Бетховена, вот, вроде пятую, три раза исполнили и все три раза по-разному. Но все исполнения одно другого лучше, хоть на Мелодии их на пластинках издавай. Еще одну вещицу, Вивальди какого-то, четыре раза — и ведь каждый раз иначе! А одну… она сказала, что это тот, кто самого Баха музыке учил, я фамилию забыл, так вот, его произведение детишки исполнили шесть раз: у них это было вроде разминки перед записью, но наши и это записать успели — и я специально наших инженеров попросил мне все эти записи на простой магнитофон перекинуть, чтобы дома потом слушать: там на самом деле оторваться невозможно!
— Ну, это-то я понял, сам, пока слушал их концерт, отойти от телевизора боялся. Я же не знал, что это запись, и чтобы не пропустить ничего… чуть не {описался} пару раз. А раз запись, то почему с пленками на Мелодию зайти не хочешь?
— Я бы зашел, но во-первых, это уже не моя епархия, там Екатерина Алексеевна всем заправляет. А во-вторых, у нас-то больше картинка пишется, а звук — какой получится… хотя… надо бы снова с этой Гадиной связаться: там весь звук через ее пульт шел, а у нее магнитофонов разных {более чем достаточно}…
— Так… погодь секундочку… мне тут подсказывают, что вы запись вели в каком-то чуть не сельском клубе… откуда там разные магнитофоны и пленка для телевидения? И пульт какой-то…
— Не в сельском клубе, а во дворце культуры… внекатегорийный дворец, между прочим, а пульт и магнитофоны — они даже лучше, чем те, что на Мелодии стоят, но это как раз Гадина.
— Про Гадину я уже слышал.
— А у нее бабка — аргентинская миллионерша и тоже музыкантка известная, она внучке вот все это поиграть на время и дала.
— Миллионерша, говоришь?
— Судя по всему, {очень даже} миллионерша: у Гадины в оркестре только скрипок Страдивари четыре штуки, а милиция, которая эти инструменты охраняет, говорит, что скрипки у нее — инструменты не самые дорогие.
— Милиция? С какого {рожна}?
— По просьбе Комитета нашего… то есть не моего, а того самого, и Гадина, кстати, сама там консультантом числится. А еще она у Андрея Андреевича вроде советником по Латинской Америке…
— Учительница музыки? Ты, видать, на праздник {выпил лишнего}… ладно, позвоню, когда протрезвеешь.
— Да я вообще не пил: опять язва обострилась. А… вот ты о чем: все так оно и есть, можешь сам им позвонить и уточнить. Я — звонил…
— Хм… слушай, а ты можешь эту… Гадину ко мне в гости позвать?
— И когда? Она, конечно, в школе учительницей работает… по основному месту работы в смысле, у нее сейчас каникулы начинаются…
— Но у нас-то каникул нет. Сможешь — завтра после обеда, а нет… но лучше смоги, через неделю еще неизвестно что навалится, а завтра я точно отдыхаю.
Разговаривали мы у меня на кухне: я просто не рискнула товарища Месяцева приглашать в комнаты. Потому что приличного вида у меня сейчас была только спальня, куда посторонних мужчин не приглашают, в «большой» комнате у меня стоял сколоченный из досок верстак, на котором я всю «электронику» для оркестра приводила в божеский вид, а остальные комнаты из «докупленных» квартир вообще выглядели, будто там Мамай прошел: в них я ремонт собиралась устроить уже ближе к лету. А кухня была просторной (вероятно, дом вообще проектировали «под коммуналки» и кухня получилось больше шестнадцати метров), и я уже в ней относительный порядок навела: в соседнем магазине купила довольно приличный буфет (нежно-кремового цвета, сделанный из фанерных панелей с «сотовым» наполнителем из обычной бумаги), две табуретки, столик (тоже фанерный, но с покрытием из голубенького гетинакса, его было легко мыть мокрой тряпкой). И посуду я там же купила: хотя магазин и назывался «мебель», половину его занимали прилавки как раз с посудой. Так что я поставила на стол новенькие чашки, чай заварила и налила — и мы за чаем и поговорили. То есть говорил в основном Николай Николаевич, а я просто слушала его и в голове «восстанавливала картинку в лицах и красках». А когда он свой рассказ закончил, я еще с минуту просто «додумывала картинку», а товарищ Месяцев неторопливо пил чай. Но затем, видя, что я вроде на его рассказ вообще не реагирую, задал мне естественный в данной ситуации вопрос: