Казачонок 1861. Том 4 (СИ)

— Неплохо они тут устроились, — буркнул я.
Афанасьев кивнул, но сил на разговор у него явно не было. Он сидел, чуть согнувшись, смотрел на огонь и отогревался после долгого времени в подполе.
— Потом… все расскажу, — выдохнул он. — Сейчас… дай только чутка прийти в себя.
— Потом так потом, спешить уже некуда, — согласился я. — Сейчас чайку сварганю да горяченького чего похлебать.
  
Я налил в кружку узвара из своей фляги, и Андрей Палыч пил его, клюя носом. В тепле его быстро разморило. Надо было обязательно дать горячего и потом хоть на сколько-то его уложить поспать.
Подумал и решил, что здесь, похоже, придется остаться минимум на ночь, а максимум — до какого-то восстановления сил штабс-капитана. Значит, надо свой зоопарк приводить.
Я вложил Афанасьеву в руку револьвер Гольтякова.
— Андрей Палыч, я за лошадкой своей сбегаю, посидите пока один. В дверь три раза стукну, прежде чем входить. Коли такого стука не услышите — стреляйте в любого.
— Хорошо, Гриша, беги, — ответил он тихим, уставшим голосом.
Перед выходом я закинул в кастрюлю несколько кусков вяленого мяса — пущай вариться начинает, как вернусь, доведу до ума.
* * *
Я открыл глаза от возни на полу. Сначала не понял, кто там шуршит, а потом память подсказала. Прикорнул на лавке, оттого спина здорово затекла. В хате было тепло, но явно требовалось проветривание.
Афанасьев еще спал. Вчера я уложил его на кровать, скинув Студеного на пол. Вот тот теперь и изгибался, безуспешно пытаясь освободиться от пут. Своими дерганьями он меня и разбудил. Шипел опять что-то сквозь зубы и играл в гляделки с Ханом, который сидел на табурете и внимательно за ним наблюдал. Думаю, если бы Студеному удалось хоть на шаг продвинуться к свободе, сапсан поднял бы меня сразу, как я того и просил.
Всех остальных, кроме авторитета, я вчера согнал в подпол. Разместил их там с «комфортом», под замком, в том самом месте, где томился штабс-капитан.
— Ну что, Хан, караулишь супостата? — улыбнулся я.
Он повернул ко мне голову и слегка махнул крылом. Я сразу дал ему кусок мяса, и он принялся трапезничать.
За маленьким оконцем уже давно рассвело. Судя по свету, утро выдалось ясное, морозное. Четвертое января на календаре. Ночь вымотала знатно, хорошо хоть удалось чутка вздремнуть.
Я поднялся, разминая ноги. Студеный проводил меня глазами и снова что-то прошипел.
— Чтоб тебе пусто было, — буркнул я. — Лежи молча, никуда не уходи.
Подошел к двери, прислушался. Снаружи было тихо. Я откинул крючок и вышел во двор.
Днем все выглядело иначе. Домик хоть и маленький, но ладный. Банька в стороне — тоже не развалюха. А вот у конюшни крышу я бы поправил.
Я растер лицо снежком — сон как рукой сняло. Звездочка ткнулась мордой в плечо и фыркнула, будто ругалась, что оставил ее на ночь непонятно где. Я потрепал кобылу по шее, насыпал овса, сунул сена в ясли.
В конюшне было еще две лошадки, им тоже по охапке сена подкинул.
Вернулся в дом и стал у печи крутиться. Вчерашний кулеш разогревал в кастрюле, помешивая ложкой. Запах поплыл по дому.
Афанасьев проснулся то ли от моей возни, то ли от запаха. Приподнялся на локтях, огляделся. Потом увидел меня — и лицо у него чуть расслабилось.
— О, проснулись, Андрей Палыч. Как самочувствие?
Он хмыкнул, голос сел, но держался.
— Слава Богу, Гриша, жив покуда. Не дождутся супостаты.
— Это правильно, — я налил ему кружку горячего чая с травками. Был у меня один сбор припасен: в основном чабрец да душица, отлично тонизирует. — Испейте понемногу. Скоро и харчи поспеют.
Мы сели за стол.
— Говоришь, Гриша, атаман Клюев не в курсе, что ты здесь?
— Нет, Андрей Палыч. Времени мало было, да и у этого, — я мотнул головой на Студеного, — в полиции свои люди имеются. Я подумал, если атаман отряд соберет, то какой-нибудь соглядатай может здесь раньше нас с казаками очутиться. Поэтому рисковать не решился. Ночью, пока варнаки в Пятигорске пропажу деловых не прочухали, сюда и рванул. В общем, никто не в курсе, где я. Даже пост на выезде из Пятигорска я тихо прошел.
— Ну ты дал, казачонок. Головой-то думал своей? Это же душегубы, да и могло их тут быть не шестеро, а гораздо больше.
— Да вот как-то так. Решение быстро принимать требовалось, решил рискнуть. Чуял, что торопиться нужно, кто его знает, сколько вас тут мариновать будут.
— Угу… мариновать, — он усмехнулся. — Словечко нашел. Ждали они видать кого-то. Меня особо и допросить не успели. Надо у этого, как ты его назвал, Студеного поспрашивать.
— Ну это мы с радостью, — сказал я, вставая. — Вопросов к нему, кроме того, у меня накопилось немало.
Студеный, лежащий на полу, внимательно слушал наш разговор. Увидев мою открытую добродушную улыбку, передернул плечами.
Я подошел к нему. Он лежал на боку, руки за спиной, ноги стянуты, и одной веревкой я их еще и к рукам притянул. За ночь конечности у него, скорее всего, затекли основательно. Ноги вытянуть возможности не было.
— Ну что, отдохнул? — спросил я.
Он дернулся и попытался плюнуть в мою сторону, да не вышло. Я разрезал ножом веревку, что притягивала ноги к рукам. Он охнул и уронил на пол конечности.
— Во-во. Гляжу, полегчало? — сказал я. — Не благодари.
Взял ковш, налил воды из ведра, поднес к его губам.
Студеный сперва отвернулся, хорохорился. Потом все-таки жадно припал. Вода потекла по подбородку, я придерживал ему голову, чтобы не захлебнулся.
— Вот и славно, — убрал я ковш в сторону.
Он снова зашипел ругательства сквозь зубы.
— Ну что, поговорим, Студеный? — спокойно сказал я. — Вопросов к тебе много скопилось.
— А ты кто такой, чтобы…
— Давай так, — перебил я. — Я спрашиваю — ты отвечаешь. Начнешь брехню нести — будет больно. И поверь, боль эта тебе шибко не понравится.
Я присел рядом и сказал тише:
— А как спрашивать правильно, меня пластуны в станице учили. Так что пеняй на себя.
Студеный фыркнул, но уже без прежней спеси. Глаза бегали с меня на Афанасьева и обратно.
— Я уже с подельниками твоими говорил. И здесь, и в Пятигорске, и не только, — продолжил я. — Потому брешешь ты или нет — пойму быстро. Вкурил?
Он молчал. Потом все же выдавил:
— Пошел ты… малец.
Я кивнул, будто именно этого и ждал. Достал бебут и без лишних движений прижал клинок к его паху.
Студеный дернулся, лицо побелело.
— Э-э… погоди… — прохрипел он. — Ты… ты чего…
— Я ничего, — сказал я ровно. — Это ты сейчас решаешь: говоришь — или продолжаешь дурачком прикидываться.
Варнак сглотнул, плечи у него дрогнули.
— Ладно… — выдохнул он. — Спрашивай, казачок.
— Ты перед Рождеством с Николаем Львовичем Рудневым нападение на купца организовал неподалеку от станицы Волынской?
Студеный расширил глаза.
— Ага, я там был. Это ты там заправлял своей ватагой, точно знаю. Ну а когда все пошло не по-вашему плану, то вместе с Рудневым рванули в сторону, бросив своих людей. После холма разъехались, отстреливались еще по нам, когда мы за вами рванули. У товарища моего тогда боевого коня доброго убили. Припоминаешь?
Студеный смотрел на меня долго, будто прикидывал, не блефую ли я. Но описанные мной детали не оставляли ему поля для фантазий. Глаза у него дрогнули, и он отвернул голову.
— Было… — выдавил наконец. — Купца того… да. Я людей ставил. Думали — легкое дело. А вышло через ж… все вышло.
Он сглотнул и зло сплюнул на пол.
— Руднев… — поморщился он. — Дворянчик этот. Думал, он ушел тогда. Хитрый, гад, продуманный.
— Ладно, — сказал я. — Про купца мы потом еще вспомним. Теперь другое.
  
— Кто заказал Андрея Павловича? И почему вы его на месте не добили, а сюда приволокли?
Студеный дернулся.
— А тебе-то какое до того дело, малец…
Я молча прислонил кинжал к его глазу. Он осекся. Пару секунд играл желваками, потом выдохнул через нос.