Казачонок 1861. Том 4 (СИ)

Аслан присел, замер, прислушиваясь. Я не мешал — уже не раз убеждался, что слух у него удивительно чуткий.
— Это… — выдохнул он, лицо посерьезнело. — Я их голос слышу, Гриша. Горцы там.
— Какие? — спросил я.
— А черт их разберет, — глухо ответил он. — Не удивлюсь, если знакомцы мои…
И в этот момент из-за перелеска вылетел зверь.
Секач, похоже. Несся, поднимая за собой шлейф из снега, комьев земли и мелких камней — и рванул прямо на нас.
  
За ним послышались гортанные резкие крики и еще один выстрел.
— Назад! — рявкнул Аслан, схватив меня за рукав.
Я уже вскинул винтовку, но стрелять — значит рискнуть попасть и в людей. А пока не ясно, кто там — враги или мирные, палить я не собирался.
Кабан, почуяв нас и решив, видимо, что это мы во всем виноваты, визгнул и рванул напрямик.
Я успел только шагнуть в сторону, скинув петлю на снег.
— Гриша! Берегись! — крикнул Аслан, в голосе звучала настоящая тревога.
Кабан был уже шагах в двадцати, и каждый вдох расстояние сокращалось.
И тут из перелеска выскочили трое с ружьями. Один из них выкрикнул что-то Аслану, и тот на секунду застыл.
— Аслан⁈ — раздалось оттуда.
Я так и не успел понять, чего в этом окрике было больше — удивления или злости. Мне в этот момент было не до гляделок: кабан шел на таран, и, если ему удастся — дело будет худо.
  
Глава 12
 
Знак на стали
 
Разъяренный кабан несся прямо на меня. Я видел здоровую тушу, прижавшую морду к земле так, что пятак практически боронил снег. Он визжал, словно его в эту же минуту резали. Я успел только сигануть в сторону, уйдя в перекат, а волокуши, груженые добычей и нашими вещами, так и остались на месте.
— В сторону! — рявкнул Аслан откуда-то сбоку.
Я не оглядывался, лишь в последний миг подхватил петлю с волокуши и резко дернул на себя, пытаясь убрать ее с пути зверя. Но кабан моего рвения не оценил и все-таки плечом врезался в поклажу.
Треснули жерди, пара пудовых мешков улетела в стороны, словно пустые банки. Кабана повело, он на секунду сбился, но почти сразу выровнялся и рванул дальше.
Винтовку, уходя в перекат, я сознательно выпустил. Теперь, приподнявшись, вытащил два револьвера и открыл огонь с двух рук. Темп получился что надо — так, кажется, я палил только на тренировках.
После пятого выстрела, несмотря на небольшой ветерок, я уже решительно не видел цели: этот чертов дымный порох заволок все вокруг. Я лишь услышал какой-то хруст, а затем глухое падение.
Я вскочил, шагнул в сторону из дыма и увидел, как кабан, уже дотянув по инерции, пропахивает своим клыками снег с землей и замирает.
Обернувшись, понял, что стрелял по нему не я один. Двое из примчавшихся горцев и Аслан держали винтовки, и возле них тоже постепенно рассеивалось дымное облако.
Улыбка победы над зверем сползла с лица одного из горцев, сменившись настороженностью, когда он разглядел меня с двумя револьверами. Джигит быстро принялся снова снаряжать свое ружье. Третий, тот, что до этого по кабану не стрелял, и вовсе начал поднимать ствол на меня, мгновенно определив во мне угрозу.
Я был готов в любую секунду навскидку свалить горца, но, глянув на округлившиеся глаза Аслана, решил все-таки повременить.
— Эй! — рявкнул Аслан и шагнул вперед. — Фъеху пшыче! (Опусти ружье!)
Сказал он это так, словно отдавал привычную команду. Горец замер, уткнулся взглядом в Аслана, будто не веря своим глазам.
— Аслан?.. — выдохнул он.
Аслан поднял ладонь, второй рукой коротко показал на меня.
— Это мой брат, Рамазан. На сегодня хватит и крови зверя.
Горец опустил оружие, но не расслабился. Я так же медленно убрал револьверы. Рамазан сжал губы, потом коротко кивнул.
— Понял… но он… — кивнул на меня.
— Советую успокоиться, — буркнул Аслан.
Рамазан еще раз глянул на меня, прикидывая, можно ли доверять. Потом вздохнул и перевел взгляд на Аслана.
— Мы думали, ты погиб на охоте, — бросил он. — Братья твои еще в конце лета так сказали: будто ты с охоты не вернулся.
Аслан даже не поморщился. Только глаза полыхнули огнем.
— Не братья они мне больше, Рамазан, — глухо ответил он. — Они людей наняли, чтоб я там и остался. Наследство отца им глаза застило.
Рамазан моргнул.
— Как это… своих?
— Своих, — отрезал Аслан. — Ранили меня, я на коне от них уходил, кровью истекал, а они гнали будто зверя. Меня вот этот казак, — он кивнул на меня, — спас, выходил, не дал помереть. А тех, кого братья послали, он и перебил. В конце лета дело было.
— Нет у меня в ауле больше семьи, — тихо добавил Аслан. — И нет тех братьев для меня боле.
Рамазан помолчал, потом спросил уже тише:
— И что… будешь мстить?
Аслан посмотрел куда-то мимо нас, задумавшись. Я с интересом наблюдал: об этом мы с ним уже не раз говорили.
— Если дорогу мне переходить не станут — не буду, — спокойно сказал он. — Много я на этот счет думал. Чужой я там, Рамазан. Как мать умерла — чужим стал, а как отца не стало, так и вовсе. А если мстить, то половину аула вырезать придется. Я об этом долго думал и решил отказаться. Не из-за страха, Рамазан. Крови не хочу, особенно племянников своих и женщин. — Он перекрестился.
Рамазан расширил глаза.
— Ты… — выдохнул второй горец. — Ты что творишь?
— Да, Мухарам, — просто ответил Аслан. — Принял веру православную. Скоро, даст Бог, меня в Войско примут и в жены казачку возьму.
На секунду горцы замерли. Потом третий, самый молодой, налился краской, сжал губы и ружье в руках.
— Ты… — прошипел он. — Предатель⁈
Он шагнул вперед, я уже напрягся, готовясь встрять, но Рамазан рявкнул, и этого оказалось достаточно.
— Назад! — гаркнул он. — Тише, дурной! Тут кабан нас чуть не распахал, а ты еще крови людской хочешь!
Мухарам схватил молодого за плечо и оттащил в сторону. Тот вырывался, что-то прошипел, но все-таки отступил на пару шагов.
Аслан спокойно продолжал стоять.
— Я никого не предавал, — тихо сказал он. — Прежний Аслан там погиб, — он махнул в сторону балки, где все тогда случилось, — от пуль, оплаченных своими братьями. Теперь я другой. У меня новая семья, новый дом, близкие люди, за которых я до конца драться буду. Еще раз говорю: если братья крови не хотят, я мстить не стану.
Рамазан долго молчал, глядя на него, потом отвел взгляд и выдохнул:
— Ладно… это твоя дорога.
Аслан кивнул, и напряжение спало.
— Скажи, Рамазан, — спросил он, — а зачем вы на кабана охотитесь? Мясо его вы ведь не едите, это же харам.
— Да, Аслан, мы за косулей вышли, ну и за туром, если сильно повезет, — кивнул Рамазан. — А этого, — он мотнул головой на тушу зверя, из которой жизнь еще до конца не ушла, — с наших земель гнали. Расплодились сильно кабаны, посевам вредят, а тут такая зверюга. Мы ж не последние охотники, вот и решили умение свое проверить, — он поднял указательный палец вверх.
— Добре, — ответил Аслан и посмотрел на меня.
Я, выслушав горцев, тоже вставил слово:
— Кабан здоровый, конечно, но мы с Асланом тура подстрелили, четыре пуда в станицу везем. Можем поделиться.
Аслан удивленно покосился на меня, горцы тоже вытаращились. Я подошел, поднял со снега выпавший мешок. Сам он не пострадал, был плотно увязан. Протянул его старшему.
— Вот, Рамазан, — сказал я. — Плохо возвращаться домой без добычи, а нам того, что осталось, да еще и этого, — я мотнул головой на кабана, — с головой хватит.
— Хорошо… — протянул он.
— Григорий Прохоров, — представился я.
— Хорошо, Григорий Прохоров, — с сильным акцентом ответил Рамазан и взял пудовый мешок с мясом тура. — Уходим, — добавил он, кивнув своим, и перевел взгляд на нас. Нам с Асланом тоже по очереди кивнул, после чего развернулся и зашагал туда, откуда они появились.
  
А мы, и без того вымотавшиеся, принялись за разделку секача. Спустили кровь, отделили причинное место. Здоровый представитель свинорылых весил порядка семи-восьми пудов. Повозиться с ним пришлось немало, но от такого количества мяса, да еще и почти под боком от дома, отказываться глупо. Конечно, это не молодой подсвинок, но и то хлеб.