Казачонок 1861. Том 4 (СИ)

Я смотрел, как он работает, а про себя думал, что с этим горцем мне и впрямь легко. Не задает лишних вопросов. Привык больше руками, чем языком работать.
— На Кавказе, Гриша, народов много живет, — продолжил он, пока жарилось. — Так много, что порой соседние аулы язык друг друга с пятого на десятое понимают. Особенно там… — махнул он рукой в сторону Каспия.
Я понял, что имеет он в виду Дагестан, где и в XXI веке народов проживала целая тьма, а что сейчас творится, думаю и в столице не ведают.
  
— По-разному готовить любят. У всех свои традиции, — продолжал Аслан. — У кого-то похлебку больше уважают: потроха, лук, крупа — и варят долго. А у нас — чаще вот так: быстро, на жару, специи, соль, и ешь, пока горячее. Такое блюдо, Гриша, у нас черкесов называется «щипс». Только в него при готовке добавляется еще заранее обжаренный лук и обжаренная мука. В походы отец раньше брал в посушенном виде все это. И у грузин, знаю есть похожее блюдо «кучмачи» зовется.
— Добре, Аслан! Да, знаю и казаки тоже часто берут с собой в поход обжаренные, а потом высушенные муку и лук. Чтобы быстро в походе сварганить горяченького, оно любо дорого идет! Туда хошь сухую колбасу, хошь сало добавляй.
Мы ели прямо в палатке — горячие, жирные, пряные кусочки с домашним караваем. Запивали травяным чаем, который тут же и сварганили.
— Хорошо, как, Гриша, — сказал он. — И тепло, словно дома.
Я в ответ только улыбнулся.
Снаружи подвывал ветер, иногда сыпались со склона камушки.
Хан, налопавшись свежей печенки, грелся недалеко от печки.
— Охрана твоя? — кивнул на него Аслан.
— Ага, — ответил я. — Лучше всякого сторожа.
— Умная птица, — с уважением сказал он.
Хан, словно чуя, что речь о нем, нахохлился и прошелся от входа к печке и обратно, как постовой на обходе.
Мы доели, почистили котелок снегом, прибрали остатки еды. Добычу в мешках занесли в палатку. Замерзнуть толком не успела, но схватилась чутка. Ничего! Отойдет чуть, зато не растащат звери.
Наконец удалось улечься и вытянуть ноги. После дня и такого ужина это было чистое наслаждение.
Аслан завалился на шкуру, повернулся к огню и вдруг сказал:
— Спасибо, Гриша…
— Ты чего, друже?
— Спасибо, что принял меня в свою семью, — сказал он негромко. — Будто и не жил я раньше по-настоящему. А теперь живу, брат. По-настоящему. Живу…
* * *
Утром меня разбудил Хан, как только солнце начало подниматься. Аслан ещё сопел рядом, а я на минуту задумался: вроде что-то важное собирался сделать… а вот что именно — хоть убей, не вспомню.
Долго соображать не пришлось. Я машинально хлопнул ладонью по лбу.
«Твою дивизию… у меня же до сих пор в хранилище лежит Волк!»
Сначала на тех выселках у Студёного всё завертелось, потом Пятигорские дела, станичные хлопоты… В общем, признаюсь честно — тупо про него забыл.
Нет, когда мы с Клюевым и Афанасьевым разговаривали, вспоминал. И зарубку себе делал, что надо от тела по-тихому избавиться. Да так руки и не дошли. Похоже, сейчас самое время.
Стараясь не разбудить Аслана, я медленно выбрался из палатки. До ближайшего ущелья было метров двести — туда я и направился. Оглянулся назад, проверил, не идёт ли за мной джигит, и только тогда достал из хранилища тело Волконского, выложив его прямо у края пропасти.
Для начала решил его нормально обыскать.
На поясе висела отличная кобура с незнакомым мне револьвером. Достав, стал крутить в руках Colt Pocket 1855 года выпуска — небольшая капсюльная модель Кольта тридцать первого калибра. Компактный, самое то, как оружие «на всякий случай», под полой таскать. Да еще с кобурой!
Из карманов на разостланную холстину пошли: серебряный портсигар, часы на цепочке, коробок спичек, добротный складной нож, красивая резная трубка и кисет с каким-то заграничным табачком. А еще, что меня особо порадовало, на поясе была закреплена небольшая кожаная сумка, в которой лежало 320 рублей кредитными билетами, думаю это была плату Студеному за штабс-капитана Афанасьева.
Во внутренних карманах нашлись серебряная фляга грамм на триста с коньяком и блокнот в кожаной обложке с карандашом. Я бегло пролистал блокнот — по первому взгляду ничего серьёзного он туда не писал, так, пометки.
Поглядел на этого выродка ещё раз и решил, что сапогам пропадать тоже не к чему. Хорошие уж больно — у дворянчика. Лапа здоровая, но кому-нибудь пристрою.
Стащив сапоги, я помог телу Волка свалиться в пропасть. Глубина была не меньше десяти метров, но звук падения я всё-таки расслышал. На этом развернулся и пошёл обратно к палатке. Пора было и Аслана поднимать — нечего ему бока отлеживать.
А вообще ночь прошла спокойно, печка не подвела. Правда, подкидывать приходилось регулярно: металл, он быстро нагревается и быстро остывает.
Я, еще вечером, на плитку положил пару камней — нагрелись и часть тепла держали, но все равно раза четыре за ночь поднимался, чтобы температуру в палатке поддержать.
Проверил войлок вокруг трубы — легкий запах тления чувствовался, но только если носом в него ткнуться. Снаружи в этом месте образовался нарост льда с замерзшими подтеками. Ну, от конденсата никуда не деться.
Мясо, лежавшее в мешках у входа, оттаяло только чуть-чуть. Край, что внутрь смотрел, немного повлажнел, местами кровь выступила — но на сохранности это не скажется.
Мы с Асланом переглянулись и поняли: охотники снова переквалифицируются в ишаков.
Одного только мяса по два пуда на брата, плюс палатка, печь, труба, винтовки, вещмешок Аслана, мой рюкзак…
В сундук я убрать излишки не мог, чтобы налегке топать. Аслану я доверяю, но вот о таком лучше ему вовсе не знать. Хватит с меня пока того, что Михалычу успел про Хана рассказать.
Аслан перетянул ремнями мешок, закинул мне на плечо — я аж крякнул.
— Гриша… как оно?
— Пойдет. Давай, снаряжайся — и двинули.
Первые пару верст шли молча.
На подъемах дыхание сбивалось, на спусках ноги забивало — мешки тянули вниз, и чуть оступись — полетишь кувырком навстречу незабываемым приключениям.
Ремни впивались в плечи, спина намокла от пота, несмотря на легкий морозец.
— Ну и «по-настоящему живу», да? — выдохнул я, улыбнувшись, вспомнив вчерашние слова Аслана.
Он хмыкнул, не обидевшись:
— Ага, по-настоящему. И спина по-настоящему ноет теперь, — сказал он и сплюнул в снег.
К обеду спустились ниже. Больших валунов стало меньше, появилась более-менее ровная тропа. Тут можно было бы идти быстрее, но мешки не давали разогнаться.
Я огляделся.
— Стой, — сказал я.
— Что такое, Гриша? — он тормознул, скинул мешок на снег, выпрямился, расправив плечи до хруста.
Я смотрел в сторону перелеска.
— Волокуши, — сказал я.
— Ага… — усмехнулся он.
Мы срубили пару длинных жердей, к ним — еще две поперечины. Сложили «санки» на скорую руку: две жерди, поперек — две палки, все стянули ремнями и веревкой.
— У нас в ауле так таскают, — сказал Аслан, затягивая узел. — Раненого, камень, дрова… Только обычно к коню цепляют.
— Правильно думаешь, — кивнул я. — Но коня у нас с собой нет, так что сами себе и кони, и волы.
Мы уложили почти всю поклажу на волокуши, накрыли шкурами, хорошенько увязали, сделали петли под плечи — и впряглись. Тянуть стало легче. Не налегке, конечно, но куда проще, чем раньше.
Шли в ногу, слушая скрип жердей по снегу и камням. Винтовки перекинули через плечо, руки освободили.
— Пять верст до станицы, — сказал Аслан, глядя вдаль. — Может, четыре. Тут уже рукой подать, почитай, одолели мы этот путь, Гриша, — устало улыбнулся он.
  
— Не сглазь, джигит, — буркнул я.
Будто в ответ где-то впереди хлопнул выстрел. Один. Потом почти сразу второй. Мы оба замерли. Волокуши тормознули, веревки ослабли.
— Вот тебе и «не сглазь», — тихо сказал Аслан.
— Угу, — ответил я. — Где-то впереди, по дороге.
Я снял винтовку с плеча, машинально проверяя. Револьверная винтовка «Кольт» М1855 была в хранилище — тащить на охоту две смысла не было, да и при Аслане светить, как она появляется из неоткуда ее не хотелось. Поэтому пока только Шарпс.