Казачонок 1861. Том 4 (СИ)
Я кивнул. В голове все уже выстроилось: ждать нельзя.
— Аслан, — сказал я коротко, — баню топи. Прямо сейчас. Сам отогрейся и меня жди с Машкой.
— Ежели до утра не будет — сызнова в лес пойдешь искать. Сейчас ты вымотанный, толку мало.
Он только кивнул, тяжело дыша.
— Аленка, Машины вещи теплые приготовила, как я просил?
— Вот, Гриша, держи, — протянула она узел. — Найди дочку, Христом Богом прошу.
— Ждите, — коротко ответил я и направился к выходу из станицы.
Вдогонку услышал голоса — перебивая друг друга, но смысл уловил: скоро пара десятков казаков отправится прочесывать окрест. Им уже факелы готовят — на случай, если затемно искать придется.
А сам я мысленно себя обругал, что до сих пор не озаботился нормальным факелом. Им и осветить можно, и от волков отбиться, а придется только лампой керосиновой махать.
Я вышел из станицы быстро и порадовался, что недавно обзавелся лыжами. Сейчас без них — никуда.
Поначалу еще слышал за спиной голоса, крики, а через полверсты все это осталось позади. Спереди — холмистое поле, дорога и черная полоска перелеска, который Аслан уже, по его словам, исходил вдоль и поперек.
Я прошел еще с версту и остановился на небольшом пригорке, чтоб оглядеться. Видно было, что здесь уже кто-то ходил: снег примят сапогами то там, то здесь.
На груди, к разгрузке, я пристегнул кокон для Хана — а куда его еще девать? Он внутри тихо шевелился, тоже, видно, беду чуял.
Я расстегнул клапан:
— Давай, дружище… Ищи Машу, пока не стемнело окончательно, — сказал негромко. — Надо хоть зацепку какую получить. На любой след — гляди внимательно.
Хан щелкнул клювом, будто ответил «понял, командир», и взлетел.
Крылья разрезали воздух, и он пошел кругами над полем — все ниже, ниже, выискивая след ребенка.
Я же продолжил движение и вскоре лыжи донесли меня до перелеска.
Старался держаться так, чтобы видеть и поле, и редкие кусты по краю овражка. Машка ведь могла свернуть куда угодно: за куст, за кочку, в сторону от дороги.
— Ма-ша! Машенька! — звал я ее с равными промежутками.
Голос уходил в даль и глох, иногда возвращался эхом.
Снова тишина.
Где-то далеко каркнула ворона.
Смеркалось быстро. Солнце уже село, небо посерело, и снег будто тоже потемнел. От этого тревога только крепчала.
Я прошел еще немного и вдруг заметил частые следы.
Присел, разгреб ладонью снег. Да, детские.
Шли как попало: то прямо, то в сторону, то кружком. В одном месте она, кажется, поскользнулась — видно отпечаток коленки.
Дальше след уходил к кустам, в сторону от дороги.
— Вот ты дуреха… — выдохнул я и поднялся.
Сердце колотилось. Есть след — значит, иду уже не вслепую.
Почему станичники да Аслан его не заметили? Да легко: свежий снег, ветер, да еще искали они, скорее всего, больше по дороге да по краю леса.
Я шел осторожно, стараясь след не затоптать. Он вывел к перелеску, туда, где снег лежал буграми, а под ним могли быть ямы.
Хан сверху сделал круг и резко пошел вниз, почти касаясь крылом верхушек кустов. Потом сел на сухую ветку и вытянул шею, глядя в сторону, будто показывал.
— Вижу, — сказал я ему. — Молодец.
Я двинулся в указанном направлении.
В перелеске было темнее, снег мягче, а под ним ноги цеплялись за корни. Идти стало тяжелее.
Я снова крикнул:
— Ма-ша! Слышишь меня? Я здесь!
Ответа не было. Но следы угадывались еще какое-то время, пока вдруг просто не исчезли. Будто она тут была — а потом взлетела.
Я замер и тихо, но очень образно выругался про себя.
Потом сообразил: в эту низину ветром просто намело снега. Следы девочки могло полностью присыпать.
Значит, мало смотреть под ноги — надо еще думать, как бы думал ребенок.
К этому времени Машка точно должна была выдохнуться и перепугаться. Значит, стала бы искать место побезопаснее: под елкой, под кустом, где не так продувает.
Я пошел вдоль кромки перелеска, заглядывая под каждую ель, за каждый куст. Прислушивался. Останавливался и кричал.
Сумерки сгущались.
Я зажег керосиновую лампу, освещая путь. Хан к этому времени уже сидел в своем меховом коконе на груди — в темноте толку от него все равно немного.
Наступила ночь. Такая, что дальше десяти шагов ни черта не разглядишь.
Где-то далеко уже давно слышались голоса казаков — значит, цепи поиска развернули.
Пошел снег — крупный, мокрый. Лип к лицу, забивал глаза. Про промокшую одежду уж и молчу.
Я двигался дальше. Шел почти на ощупь, трогая ветки руками, чтоб на какой-нибудь сучок глаз не насадить. А то вернусь из леса — еще и Кутузовым кликать станут.
В голове билось только одно: «Только бы жива».
И вдруг — тонкий звук.
Сначала показалось, что ветка скрипнула. Потом понял — нет.
Это был плач. Тихий, измотанный, как у того, кто уже и кричать не может.
— Машенька?.. — прошептал я.
Плач стал чуточку громче. Не сильно, но теперь я точно слышал ребенка. Рванул на звук, проваливаясь по колено в снег, ломая кусты. Какая-то острая ветка чиркнула по щеке, оставив хорошую царапину.
Под елью, в ямке, почти занесенной снегом, сидела Машенька. Платок сбился на бок, инеем покрыт, нос красный.
Она увидела меня — и сначала просто застыла, не веря.
А потом вскочила и бросилась ко мне.
— Гри-и-ша-а! — заревела она так, что у меня, кажется, тоже слеза скатилась по щеке.
Я подхватил ее на руки, прижал к себе, почувствовал, какая она холодная.
— Тихо-тихо, сестренка… Нашел. Никому тебя в обиду не дам, — сказал я, гладя ее по голове. — Сейчас домой пойдем. Сейчас.
Она вцепилась мне в шею так, будто боялась опять потеряться. Я быстро накинул поверх нее Аленкин шерстяной платок. Надо было как можно скорее выбираться к людям.
И тут…
Где-то слева, в темноте, послышался глухой, низкий рык. Потом справа — еще один. Я застыл с Машей на руках, всматриваясь в темноту. Рык повторился, ближе.
Это были волки. Целая стая.
Глава 10
Домик в лесу
Я застыл, всматриваясь в темноту меж деревьев. Свет от керосиновой лампы желтым пятном выхватывал только снег под ногами да ближайшие стволы. Видимость — метров на пять — семь, дальше уже сплошная темень.
Машка всхлипнула и уткнулась лицом мне в шею.
— Тш-ш… — прошептал я. — Дыши, девочка. Слышишь меня? Я рядом.
Где-то слева блеснули глаза. Потом справа. Зрение уловило отражение света от лампы. Еще один рык — уже ближе.
«Вот и приехали…»
Главное — не паниковать и не терять самообладание, хоть и сделать это чертовски непросто. Волки любят, когда жертва боится и хаотично мечется. А с Машкой на руках далеко не уйдешь.
Я шагнул к ближайшей толстой ели. Ствол широкий, корни из-под снега бугром — можно хоть как-то прикрыться. Кажется, таких здоровых елей здесь мне еще не попадалось. На ветке был удобный сучок. Я поднял лампу, повесил ее за ручку и проверил, как держится.
Пламя за стеклом затрепетало, но не погасло.
— Айда, Машенька… — прошептал я. — Сюда, под дерево. Садись вот тут, в корнях. Крепко-крепко обними ствол. И не шевелись. Поняла?
Она смотрела на меня глазами огромными, мокрыми, и испуганно кивала, будто боялась, что я уйду.
— Мне руки, Маша, свободные нужны, чтобы защитить тебя, поняла? Вот, держи Хана, — я протянул ей меховой кокон с птицей.
Она молча закивала. Я поставил ее в ямку между корнями, ближе к стволу, и накинул сверху Аленкин платок.
— Я здесь, — сказал я и провел ладонью по ее щеке. — Я никуда от тебя не уйду.
Сзади снова что-то шевельнулось — глухое рычание.
В правой руке из сундука появилась шашка, в левой — Ремингтон. Если что, есть еще два заряженных револьвера. Итого у меня была возможность сделать восемнадцать выстрелов — этого должно хватить.
Волки уже не прятались. Тени двигались по кругу, аккуратно, уверенно сжимая кольцо вокруг нашего дерева. Вожак держался чуть в стороне, первым на рожон не лез. Двое самых смелых выдвинулись вперед — очевидно, выбирали момент для броска.