Казачонок 1861. Том 4 (СИ)

И все равно… я прикипел к Кавказу.
К этим горам, к этому воздуху, которым порой надышаться не можешь. К людям тоже прикипел.
Они здесь простые: где-то жестокие, где-то добрые. Но все в них какое-то настоящее, «правильное», что ли.
Наверное, если сунуться поближе к политике, там цвета будут другими. Так всегда. Именно поэтому и хочется держаться от любых змеиных клубков подальше. А там — как Бог даст, да кривая выведет.
  
Покачиваясь в седле, думал я о всяком, и мысли время от времени возвращались к Софье.
И ведь не скажешь, что мы с ней успели толком познакомиться. Пара слов, пара взглядов — а внутри будто что-то екает. Может, и правда юношеская влюбленность?
Разобраться, кто там у них лавку отжал, я не успел. Михалыч рассказал про Тетерева и Лианозова, а дальше что?
Подступаться как — не знал. Не в правление же переться: «здрасьте, помогите вдове». На смех подымут, тем более если по бумагам Лианозов все по уму провернул.
Да и, чего греха таить, не хотелось Софью в грязь лишний раз втягивать. Слухи разлетаются быстро.
Но помочь хотелось очень. И я понимал: деньги от меня они не возьмут. Не тот случай. Вдова гордая, Софья тоже, я это с первой встречи заметил.
Вспомнил, как родилась мысль — и как я ее довел до реализации.
На базаре Пятигорска я нашел приезжего купца. Не из местных. По говору слышно — с дальних краев.
Стоял он у возка, распаковывал тюки, суетился, озирался — в городе, похоже, впервые. Я подождал, пока он освободится, и подошел.
— Доброго здравия!
Он обернулся, взгляд внимательный, но не злой.
— Поздорову, юноша. Чего надобно?
Я коротко объяснил, без излишних подробностей. Что есть в городе купеческая семья, попавшая в беду. Рассказал, что знал о Василии Александровиче, и предложил одну затею добрую.
Купец слушал, не перебивая, потом спросил:
— Сколько ты передать хочешь Тетеревым?
— Тридцать рублей серебром, — сказал я. — Не бог весть что, но им сейчас поможет.
Он почесал щеку, подумал.
— Ладно, — сказал наконец. — Сделаю. За услугу эту платы мне не надо. Я и сам в нужде не раз бывал — понимаю все.
— Благодарствую, Алексей Алексеевич, — сказал я. — Адрес покажу.
Он пошел один, без меня.
Я лишь издали видел, как он у их калитки остановился, постучал. Как вышла вдова в платке, удивленная.
Как купец снял шапку, поклонился, говорил ей что-то спокойно, размеренно. Потом достал кошель и вложил ей в ладонь монеты.
Вдова сначала отшатнулась — видно, не поверила. Потом что-то сказала и перекрестилась. Видать, что она его на чай зазвать пыталась, да он отговорился, поправил шапку и ушел по своим делам.
Тридцать рублей — не тысяча, конечно. Но если у них сейчас доход только от того, что матушка настирать да подштопать успевает, да еще редкие подработки, то деньги эти, месяца на два-три им точно передышку дадут.
А иногда человеку именно такая передышка и нужна, чтобы не сломаться. Вот это, по-моему, и называется «помочь в трудный момент».
И все же Лианозов из головы не шел. Уж больно гладко все провернул он после гибели своего товарища по торговле. Дело там нечисто, это я уже понял.
«Ладно, — подумал я, — глядишь, разберусь сперва со своими делами, а потом и до этого хитрожопого купца руки дойдут».
Про «малину» с зелеными воротами тоже вспомнил — и сам собой улыбнулся. Я ведь тогда еще, в трактире, думал туда наведаться. А потом оказалось, что наведываться уже некуда.
Горячеводские казаки после допросов многое узнали, окружили тот дом, погнали всю шваль до станицы, к остальным в холодную.
А сам гадюшник вычистили так, что, думаю, после набега Горячеводских там и последняя мышь повесилась.
Звездочка фыркнула, и я вернулся к дороге.
Не знаю отчего, но на душе было какое-то спокойствие и умиротворение.
Дорога к станице была хорошо знакома. И, что удивительно, на этот раз — без приключений. Путников раз-два и обчелся.
Я не спешил, Звездочку гонять нужды не было. Поэтому и заночевал в палатке, оценив все ее прелести.
Место выбрал неприметное, укрытое перелеском, поэтому особо не переживал. Да и сон мой стерег Хан.
Он хоть и внутри сидел, но чутко слышал, что вокруг творится, и пару раз меня будил. Вот только способ побудки мне решительно не понравился.
Раньше этот пернатый товарищ обходительнее себя вел. А тут ночью я проснулся от того, что кто-то клюнул меня в задницу.
Первая и вторая тревоги, поднятые соколом, оказались ложными, но память на пятой точке он мне оставил.
Я расплылся в улыбке, когда увидел знакомые крыши. Похоже, печи топятся во всех домах — дымки потянулись в небо.
Первым, еще на подъезде, встретил лай нескольких брехливых собак. Звездочка фыркнула и явно оживилась.
— Все, девка, закончилось пока наше путешествие. Слава Богу, до дому добрались, — сказал я, похлопав ее по шее.
Только я подъехал к нашему двору, как понял, что что-то тут не так.
Стоит дед, обняв рыдающую Аленку. Рядом как-то судорожно что-то объясняет им какая-то женщина. Антонина, жена Трофима Бурсака за грудь держится, лицо белое.
Внутри все похолодело.
— Гриша! — увидев меня, Аленка отпустила всех и бросилась ко мне. Платок на голове сбился, лицо бледное, глаза красные, заплаканные.
Я спрыгнул с коня и машинально хлопнул Звездочку по крупу, направляя ее к конюшне.
— Что случилось, Алена? — спросил я.
Она губами шевельнула, будто слова не сразу нашла.
— Машенька… — выдавила наконец. — Машенька пропала.
На мгновение я растерялся, как после удара по голове. Но собрался быстро.
— Как пропала? — спросил тише. — Где?
— На горке… — Аленка махнула рукой в сторону окраины. — Там, где намедни ледянку залили. Дети катались… под присмотром тетки Марии. Детей много, она… не углядела.
Я уже шел, не слушая до конца.
Аленка догнала, вцепилась в рукав:
— Она только когда считать стала… — торопливо говорила сестра, — поняла, что Маши нет. Считали-считали, искали… так и не досчитались.
— Сколько времени прошло? — спросил я, разворачиваясь к людям у калитки.
— Да уж часа три, как кличем, — сказала мне Антонина. — Кой-кто из станичников искать отправился, да еще сейчас казаки собираются.
— Да уж к вечеру дело, — отозвался кто-то из соседей.
Дед подошел ко мне. Лицо каменное, но по глазам видно — внутри у него все бурлит.
Не ругал, не махал руками. Только стоял, как столб, сжав челюсти.
— Гришка, — сказал он глухо. — Найди.
И в этом «найди» было все. И приказ, и просьба, и страх.
Он не меньше моего к этой дурехе прикипел. Хоть как-то да теплом Машкиным удалось если не вылечить, то хотя бы подлатать раны после потери Вареньки и Оли.
— Найду, деда, — ответил я.
Аленка всхлипнула и отвернулась, похоже, выревела уже все, что могла.
— Что случилось-то? — спросил я уже на ходу, забегая в дом. — Как она одна ушла?
— Да дуреха… — выдохнула Аленка, догоняя. — Поспорила с подружками, что не боится до леса дойти.
Лес от горки видать? Вон он, черные деревья стоят… а идти до него далече, версты три будет. А ей-то… четыре года, Гриша! — она прижала ладонь ко рту.
Я стиснул зубы и продолжил снаряжаться.
Неизвестно, сколько в лесу пробуду.
Натянул валенки, что в Пятигорске себе прикупил. Вместо черкески накинул овчинный тулупчик, но и ее с собой взял — мало ли. Лыжи, палатка…
Аленка тем временем собрала в узелок еды и протянула мне.
— Кто уже искал? — спросил я, выходя из дома, готовый к пути.
— Станичники ходили, кликали, — отозвался сосед. — По дороге, по полю. Без толку. Ветер был, следы, верно, все замело.
  
В этот момент в воротах показался Аслан.
Шел быстро, но видно — вымотался. Шапка в снегу, усы белые от инея, руки красные. Глаза злые и усталые.
— Не нашел, — сказал он сразу, еще не подойдя. — Перелесок почитай весь на брюхе исползал, по кустам лазил, кричал. Ничего.