Сойтись с герцогом (ЛП)

— В этом нет необходимости.
— Сэр? Милорд?
— Рори вполне достаточно.
— Ладно. А ты можешь звать меня Эди, — поддразниваю я. Трудно не быть в хорошем настроении в такой день, когда светит солнце, а легкий ветер играет длинной гривой моей лошади.
— Я мог бы назвать тебя по-всякому, — мрачно говорит он. — Но раз мы здесь и ты подписала соглашение о неразглашении, я исхожу из того, что даже ты не рискнешь навлечь на себя гнев моей юридической команды и что ты действительно здесь ради работы.
  
— Именно так.
— Хорошо.
Мы выезжаем на тропу по пустошам, шаги лошадей глушит упругая трава.
— Раз с этим разобрались, я решил, что это удачный момент показать тебе поместье, рассказать, чего я хочу добиться, и обозначить ожидания.
— А я-то думала, мы просто выбрались подышать свежим воздухом и приятно прокатиться на солнце.
Он слегка склоняет голову.
— Вся эта ситуация — не по моей инициативе.
— Это я уже поняла. Так какие именно у тебя ожидания?
— Мой отец оставил после себя полный бардак. Как тебе, возможно, говорили, от герцога Киннэрда ожидается — точнее, требуется — оставить подробную летопись своего правления.
Он произносит это как должность, а не как право по рождению, словно кто-то придет и будет проверять его полномочия.
— Предыдущие герцоги вели дневники с пометками. Кто-то подробнее, кто-то меньше — в зависимости от характера. Они фиксировали историю своего поколения.
Он проводит рукой по шее коня.
— Тебе и мне это может казаться абсурдным, и, поверь, я считаю это пустой тратой времени, но это наш долг.
— Я люблю историю. Глядя в прошлое, можно так многому научиться, правда?
Он хмыкает, и я продолжаю:
— Именно поэтому я ее и изучала. И тебе невероятно повезло — вся эта история у тебя под рукой, ты окружен ею каждый день.
— «Задушен» — более подходящее слово.
Я смотрю на него в профиль. Он ничего не выдает, лицо совершенно непроницаемо. Я думаю, выученная ли это привычка или то, что появляется после жизни под чужими взглядами, когда все знают: однажды ты станешь одним из самых богатых людей страны, с землями и недвижимостью по всем Хайлендам и по всему миру.
— В любом случае, — говорит он спустя мгновение, когда мы останавливаемся на гребне холма. — Вот ради чего я все это делаю.
Внизу, вдалеке, виден замок, уютно утопающий в лесу, который обнимает его с обеих сторон. Озеро поблескивает стально-синим под солнцем. Где-то вне поля зрения глухо гремит трактор. Он выглядит задумчивым.
— Ты про замок?
Он качает головой.
— Про людей, которые от меня зависят. Ты обнаружишь, что записи моего отца… довольно хаотичны.
— В каком смысле?
Он разворачивает коня и направляется вниз по тропе, которая поднимается между желтыми кустами дрока с кокосовым запахом и спускается к ручью. Я уже поняла, что он человек немногословный, но…
— В каком смысле? — осторожно переспрашиваю я.
Мосс вскидывает голову, и удила звякают в тишине. Я устойчиво сажусь в седле. Удивительно, как легко снова ездить верхом после стольких лет — словно снова сесть на велосипед, только у него четыре ноги и собственный характер. Я провожу рукой по ее шее, чувствуя шелковистую гладкость над твердыми мышцами. Лошади идут вровень, почти касаясь друг друга.
— Он пил. Большинство сказали бы, что он был душой компании, переменчивым, последним из аристократов старой школы. Любил охоту, любил своих собак. Все это правда. Но при этом он был манипулятором, — его лицо темнеет. — Прошлым летом он попытался свернуть фонд, основанный моим прадедом. Тот считал, что с этой ролью приходит обязанность менять мир к лучшему. А мой отец полагал, что это место должно обеспечивать его образ жизни, а не наоборот. Похоже, чувство долга перескочило через поколение, когда родился Дикки Киннэрд.
Мосс снова дергает головой, и поводья на мгновение скользят у меня между пальцами.
— Но не у тебя.
Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу того Рори, с которым познакомилась в Нью-Йорке, а не сдержанного, патрицианского герцога.
— Надеюсь, что нет.
В безоблачном небе парит огромная птица, делает круг и ныряет в вереск. Земля кажется бесконечной, волнами уходящей во все стороны. Вдалеке я едва различаю темные очертания островов за линией берега. Это так далеко от нашей первой встречи в Манхэттене, что кажется другим миром.
— Так зачем ты был в Нью-Йорке?
— По делам, — его голос ровный.
— Не подрабатывал официантом, — бросаю я с улыбкой, испытывая удачу.
Он удивляет меня короткой улыбкой.
— Нет. Будем надеяться, что моя карьера бармена на том же уровне, что и твоя — журналиста-расследователя. То есть отсутствует.
— Я была бы ужасным журналистом, — смеюсь я. — У меня совершенно нет каменного лица.
Он пожимает плечами.
— Не знаю. Ты меня одурачила.
— Правда? — я расправляю плечи.
— А ты как думаешь?
Я смотрю на него, растерянная.
— Ты не боялся, что я раскрою тебя, если бы была?
— Я пошел на расчетливый риск. Тогда моя голова еще не так сильно торчала над парапетом, как сейчас.
— С большой честью приходит большая ответственность и все такое?
— Примерно так.
Его лицо снова закрывается, и кажется, что тот краткий проблеск человека за аристократической маской исчез без следа.
— В любом случае, ты так опутана юридическими ограничениями, что если даже подумаешь раскрыть какие-то секреты, с которыми столкнешься, твоя карьера закончится.
Возвращение в реальность с очень жестким приземлением. Похоже, самодовольный миллиардер-герцог — его режим по умолчанию. Я сглатываю подступающую волну паники, хотя не сделала ничего плохого.
— Так какова твоя конечная цель, Эди?
Он останавливает коня, и Мосс тоже замирает, напоминая мне, что здесь не я задаю темп.
— Конечная цель?
— Ты написала мемуары для Аннабель.
Я открываю рот, чтобы возразить.
— Да-да, ты подписала соглашение о неразглашении, — он раздраженно мотает головой. — Но у нее язык как у Ченнел-Тоннеля. К счастью, на кону только ее репутация, а она, откровенно говоря, каким-то образом пуленепробиваема.
— Я хочу быть писателем.
Я опускаю взгляд на гладкую кожу седла и поправляю длинную прядь гривы Мосс, перекинувшуюся не на ту сторону шеи.
— Очень на это надеюсь, раз тебе щедро платят за эту работу.
Я качаю головой.
— Не таким писателем. Художественная проза.
Я вздыхаю. Документ на моем ноутбуке так и лежит нетронутым, потому что мне страшно его открыть.
— И ты здесь занимаешься этим потому что…?
Да уж, должно быть, приятно обладать уверенностью, которую дают миллиарды на счетах.
— Потому что, — говорю я таким тоном, будто объясняю ребенку или человеку настолько важному, что он совершенно не в курсе мелочей повседневной жизни. — Мой агент дружит с Аннабель. Она замолвила за меня словечко, а поместью нужен кто-то, кто приведет записи и дневники твоего отца в порядок и соберет их в некое семейное досье.
— Я в курсе, — он смотрит на меня так, словно я сказала глупость. — Тебя выбрали за профессионализм, отличное образование по истории и английской литературе и за твой талант.
Я прочищаю горло и тереблю поводья.
— Спасибо, — бормочу я, чувствуя неловкость.
Уголок его рта едва заметно дергается.
— Я оперирую фактами, Эди.
Он смещает вес в седле, его конь трогается с места, а Мосс следует за ним. Тропа на мгновение сужается, затем он снова останавливается, разворачивается и хмурится.
— Если ты хочешь писать романы, почему ты этого не делаешь?
Я прикусываю нижнюю губу и долго молчу.
— Это сложно, — наконец говорю я.
  
— Правда?
Его слова эхом отдаются у меня в голове, пока мы едем дальше. Я убеждаю себя, что это был невинный вопрос, но ощущается он иначе. Словно прожектор, высвечивающий темные углы, в которые мне не хочется заглядывать. Быть писателем — значит снова и снова подниматься после отказов, отряхиваться и пробовать еще раз. Возможно, мне просто не хватает смелости.