Копенгагенская интерпретация

Ничего этого Маревин, разумеется, не говорит. Еще не хватало втянуться в изнурительную дискуссию об искусстве. Он отделывается невнятным мычанием, которое вполне можно истолковать как согласие. Тем более что директриса, несмотря на весь свой напор, перед ним явно робеет: розовеет лицом, запинается, груди ее, как два бронебойных снаряда, вздрагивают в рискованном декольте. В городе его вообще узнают: местная газета напечатала о нем большую статью, украшенную портретом, местное телевидение выдало темпераментный, с роликами, надерганными из сети, репортаж. На улицах на него осторожно оглядываются, стоит присесть где-то в сквере, и кажется, что смотрят из окон всех соседних домов. От него ждут чуда: город живет надеждой. За спокойствием, почудившимся вначале, тлеет тревога. В кафе, куда Маревин по рекомендации референта заходит, едва он переступает порог, воцаряется напряженная тишина.
  
Что ж, надо к этому привыкать.
А кафе, между прочим, весьма симпатичное: небольшое, со столиками из светлого дерева, с деревянными плашками, разбросанными по стенам и создающими домашнюю, уютную атмосферу. Называется оно «У Лары», и официантка, которая мгновенно материализуется перед ним, в короткой юбке, в фирменной блузке, четко обрисовывающей фигуру, тоже Лара, так, во всяком случае, гласит ее цветной бедж. Интересно, а «Доктора Живаго» она читала? Внешне ей лет тридцать пять, значит, наверное, сорок, и во взгляде ее – горячем, ярком, прямом – Маревин мгновенно угадывает эротическую готовность. Конечно, этого следовало ожидать: что-то подобное брезжило и в галерее у Аллы Борисовны. Он такие вещи вообще чувствует хорошо. Правда, сейчас это интуитивное «хорошо» порождает смятение и неловкость. Его явно принимают не за того. Ну как же: въехал в город герой – весь из себя, в сверкающих светлых доспехах, на белом коне, спасет народ от безжалостного дракона. И пока никто не догадывается, что меч у героя тупой, бутафорский, что доспехи из жести, что сражаться он не умеет. И вообще, если честно, он никакой не герой.
Однако кофе, следует отметить, Лара подает превосходный, с щепоткой корицы, правильно сваренный, с парой крупинок соли. Это немаловажно: к качеству кофе Маревин очень чувствителен. Но успевает он сделать лишь первый мелкий глоток, к нему сразу же энергично подсаживается некий джинсовый юноша, тощий, вертлявый, похожий одуванчик, в ореоле пружинных, черных, будто у негра, волос, представляется как Эжен Смолокур, режиссер, и без предисловий, сразу же предлагает Маревину в качестве сценариста включиться в некий творческий марафон, синкретическое непрерывное действо, объединяющее собою стихи, музыку, прозу, живопись и театр. Короче говоря – карнавал, который охватит собой весь город. Начитался, видимо, Бахтина. По замыслу, днем это действо будет происходить на центральной площади, вечером – в театре и одновременно на сцене Дома культуры, ночью – опять на открытом воздухе, в парке, есть там удобная прогалина над рекой, и вот тут уже оно будет сопровождаться лазерно-музыкальным шоу. Двадцать четыре часа в сутки, непрерывно, неделю, семь дней, нон-стоп.
– Вы идею улавливаете? Стрельба из всех орудий по площадям. Ураганный огонь. Что-нибудь из этого да сработает. Деньги даст мэрия, пусть попробует отказать…
Отделаться от него нелегко. Режиссер, продвигающий свой проект, это что-то вроде стихийного бедствия. Маревин уже имел дело с такими. Не люди, а энергетические вампиры. Вот кто способен выжать деньги из любого песка.
Глаза у Смолокура горят. Пружинные волосы вздрагивают, словно живые. Руки в отчаянной жестикуляции над столом так и мелькают.
Не опрокинул бы чашку с кофе.
В конце концов Маревин дает согласие прийти на спектакль, и тем же вечером, сам не зная зачем, оказывается в театре со странным название «Гвадалквивир». Вот интересно! Какие здесь неожиданные аллюзии! Пушкин, вероятно, от этого бы очумел. «Ночной зефир струит эфир, бежит, шумит Гвадалквивир». Впрочем, не очень-то он и шумит: пустых мест в рядах, как сразу в глаза бросается, более чем достаточно. Что, в общем, понятно, пьеса из «современных»: бомжи, живущие под мостом, профессионально, хотя и очень пространно, рассуждают о смысле жизни, то Лакана на память цитируют, то Батая, то Бодрийяра, и, как положено, густо пересыпают все это обсценной лексикой. Такой модернизированный вариант «На дне», но у Горького это по-настоящему прозвучало, шокировало: босяки на сцене, попал в резонанс с эпохой, а тут – немощные потуги, копия копии, хотя драматург вроде известный, гремит по Москве.
Маревину становится скучно через пятнадцать минут. Но уходить неудобно, сам Смолокур уселся в зале, неподалеку, и время от времени тревожно поглядывает на него. А после спектакля устраивает еще и некое обсуждение. Народ, естественно, мнется: что тут можно сказать? Кто-то, смущаясь, лепечет о потрясающем впечатлении, которое произвел на него эмоциональный подтекст: настоящий катарсис, аж всю душу перевернул. Это скорее всего – из местных поклонников. Кто-то девчачьим самоуверенным голосом замечает, что сигнатура спектакля нарочито амбивалентна, причем страты смыслов поляризуются и конвергируются в финале, преобразуясь в художественный эксплозив. Ну это, конечно, здешняя критикесса.
А сам Смолокур поворачивается к Маревину:
– Давайте послушаем мнение нашего петербургского гостя.
Зал замирает, Маревин пытается уклониться: дескать, все это еще надо обдумать.
Но от Смолокура так просто не отвязаться.
Это уже не одуванчик – колючий репей.
– Одним словом хотя бы, цепляет или не цепляет?
– Одним не могу. Ну… двумя…
– Давайте двумя.
– Цепляет, но… как-то не светится… Вот так… Четырьмя словами… Даже – пятью…
Смолокур задумывается на секунду. А потом подскакивает на месте и тычет указательным пальцем вверх:
– Как радиация! Незримое, но сильное излучение! Его не видишь, но оно, тем не менее, жжет.
Делает таким образом себе комплимент.
А также – всей труппе.
Сразу чувствуется, что – профессионал.
Мгновенно соображает, как и что надо подать.
Маревин бормочет:
– Ну – может быть…
Домой он возвращается уже ближе к полуночи. Город пуст, на улицах – ни единого человека. Сияют мягкие натриевые фонари, и в их причудливых, синеватых тенях дома и деревья предстают сказочными декорациями. Горят в небе россыпи звезд, шуршит ветер в листве, нашептывая слова, которых не знает никто, мелькают в освещенных окнах странные многорукие силуэты. И кажется, что он попал в кукольный мир, где зло условно и в финале терпит крушение, где безраздельно властвует добрая магия, где счастье и любовь всегда побеждают. Где исполняются все желания, где каждый получает награду, которую заслужил.
Но он знает и то, что мир этот непрочен.
Сказка живет, пока веришь в нее.
Иллюзия есть иллюзия.
В полночь пробьют звонким боем часы, и она развеется как сновидение.
Зарождение жизни – величайшая тайна нашего мира. К объяснению этой тайны вплотную подошел американский физик Ли Смолин, высказавший догадку, что черные дыры, то есть прогоревшие и схлопнувшиеся гигантские звезды, в действительности не просто схлопываются в материальную точку с колоссальной массой и с таким притяжением, преодолеть которое не в состоянии даже свет – он так и остается заключенным внутри черной дыры – а как бы выворачиваются наизнанку, образуя с «другой стороны» пространство новой Вселенной. Причем дочерние Вселенные наследуют от материнской ее основные космологические константы – либо точно такие же, либо мутировавшие, слегка измененные.
  
В первом случае возникает так называемая антропная конфигурация – только в ней и возможно зарождение жизни, но главное – только в ней образуются новые черные дыры, которые дают начало новым Вселенным. А во втором случае, то есть при измененных константах, звезды либо прогорают излишне быстро, либо не образуются вообще – жизнь в итоге не зарождается, черные дыры с последующим их выворачиванием не образуются, Вселенная оказывается бесплодной, она не дает «потомства».