Не отпускай меня... (СИ)

— Не езжу. А что?
— Когда ты у него была в последний раз?
— Не помню. Какая разница?
— Какая ж ты все-таки дрянь, — вырвалось у меня.
— Ой, не надо, а. На себя посмотри. Вы его с отцом угробили, а дрянь я. Ловко вы стрелки переводите!
— Я с себя вину не снимаю, но ты его предала. А столько слез было, столько громких слов...
— Я его любила, поняла? А потом разлюбила. Так бывает. Что мне теперь — из жалости к нему таскаться? Терпеть его? Прикидываться, что все еще люблю? Кому это надо?
  
— Ты — чудовищная эгоистка.
— Живем один раз. Почему я должна гробить свою жизнь на всё это. Тебе нравится строить из себя мать Терезу ухаживать за всякими немощными калеками? Да пожалуйста! А мне это нафиг не сдалось! Я хочу просто жить нормально. Поняла? — выкрикнула Ася и припала к горлышку. — Мне жаль Лёшу. но...
Не дослушав ее и не говоря больше ни слова, я развернулась и пошла в сторону вокзала.
________________________
* Адмир — родной город семьи Верник
  
29
 
Всю дорогу до Железногорска я думала про Асю. В голове не вязалось то : как отчаянно она горевала, и сегодняшняя сцена.
Удивительно, но, когда она кричала, что ненавидит меня, что нет у нее сестры, что нам с отцом желает смерти — я ее понимала и принимала. Любила и жалела еще сильнее. Душа за нее болела. Себя ненавидела за то, что причинила ей такое горе. А сейчас — как отрезало. Ни любви, ни вины, ни жалости, ничего. Пустота. Даже раздражения, досады, обиды или злости нет. Словно там, на вокзале, была не родная сестра, а совсем чужой человек.
Да, именно это ощущение возникло: мы — чужие. Совершенно посторонние люди.
Я сама себе говорила: это же Аська, которой я заплетала косы в школу и помогала делать уроки; учила пришивать манжеты и воротничок на форму; мазала зеленкой разбитые локти и коленки; с боем поила анисовой микстурой, когда у нее болело горло; бегала, сбившись с ног. и кричала-звала ее, умирая от ужаса, когда та терялась. Это же Аська, которая всегда рядом с собой рисовала только меня, когда ее просили изобразить маму, дом или семью; которая делала мне бусы из шиповника; которая камнем разбила голову какому-то мальчишке за то, что тот меня дразнил. Но внутри даже ничего не шевельнулось. Как будто всё внезапно перегорело. А в ответ на мои попытки реанимировать хоть какие-то чувства к ней пришло лишь холодное понимание: та Аська осталась только в моих воспоминаниях. Теперь это другой человек. Ни плохой, ни хороший, просто другой. И... совсем чужой.
* * *
В госпитале я по привычке хотела сразу же пойти на пост к медсестре, чтобы она передала пакет Алексею, а потом уже ловить врача. Но Сергей Николаевич попался мне еще на лестнице.
Он тоже привык к моим расспросам и остановился сам с таким видом, мол, ладно, спрашивай, только быстро.
— Здравствуйте. Как он? В понедельник его прооперируют?
— Здравствуй. Да. утром.
— А когда он начнет видеть?
— По операции лучше всё узнать у Сан Саныча. Но насколько мне известно, худо- бедно он начнет видеть в тот же день, и в течение двух-трех месяцев постепенно зрение будет улучшаться. Кстати, вот что. Ему уже скоро понадобятся костыли. Начнем понемногу вставать и ходить.
— О! — вырвалось у меня. — Ходить?!
— Не сразу.
— Поняла.
— Обмеры ему девочки сделают... чтоб по росту подходили. Можно попробовать взять с рук. Грубо говоря, длина костыля должна быть рост минут сорок сантиметров. Какой у него рост?
— Я не знаю.
— Ясно. Но если что, лучше берите локтевые. То есть с опорой на локоть, а не на подмышку. К сожалению, костылями нас тут не обеспечивают.
— Поняла, — повторила я, прикидывая, сколько они могут примерно стоить и хватит ли на них денег, которые неумолимо заканчивались.
Он умчался, и я подошла к сестринскому посту.
— Не передадите, пожалуйста, Гаранину в триста первую? — спросила я, протягивая пакет.
Медсестра заполняла что-то в журнале и, не поднимая головы, кивнула.
— Поставь пока, потом занесу.
Я уже собралась уходить, когда она спросила:
— А что сама к нему не заходишь?
Я оглянулась и пожала плечами. Что тут ответить?
— Он спрашивал. Просил, чтобы сама зашла.
Не хотела я заходить или, может, даже боялась. Но тут подумала: а вдруг ему что- то нужно? Ася ведь к нему не ходит.
На этот раз он не лежал, а полусидел в кровати. Повязку он уже не носил, и лицо его выглядело почти прежним, только выражение другое. И по взгляду, какому-то отрешенному и даже пустому, было ясно, что он не видит. Это слегка пугало.
Однако, когда я подошла, он тут же весь подобрался и напрягся. Я, в общем-то. тоже.
— Здравствуй, — промолвила я тихо. — Мне сказали, что ты просил, чтобы я зашла. Тебе что-то нужно?
— Мне нужно, чтобы ты перестала сюда таскаться. Ясно? — грубо и зло ответил он. — И кульки свои таскать. Думаешь, я не понял, что это ты? Как тебе еще сказать, чтобы до тебя наконец дошло? Какого черта ты лезешь? Тебя кто просит?
Пусть он не видел меня, но глаза его горели каким-то горячечным огнем. А ведь только что казались совсем пустыми и даже какими-то безжизненными.
— Никто. Я просто хочу, чтобы ты быстрее поправился и вернулся домой. К маме.
— А вот мать мою даже трогать не смей. Даже не упоминай ее. Ясно? — он аж лицом потемнел.
Тут дверь палаты скрипнула, и что-то загремело. Я оглянулась и едва не подавилась резким вдохом. Оцепенев, я во все глаза смотрела, как сосед Николай вкатывает в палату инвалидную коляску с Надеждой Ивановной...
  
30
 
— Алёша, Алёшенька, — Надежда Ивановна плакала и порывисто целовала его руку. Прижималась к ней щекой и снова целовала.
А он второй рукой гладил ее по волосам и смущенно бормотал:
— Мам. ну ты чего... Ну, не надо. Не плачь. Все же нормально. Ну, мам...
Эта их встреча была просто на разрыв. Даже Николай, хоть и улыбался растроганно, а в какой-то момент отвернулся и незаметно вытер глаза тыльной стороной руки.
Меня тоже пробрало. Но я с ужасом ждала, что сейчас вскроется вся правда. Какой же это будет стыд, какой позор...
Алексей из палаты-то гнал меня с ненавистью, вон запретил даже упоминать Надежду Ивановну, а что скажет, когда узнает, что я живу в его доме, с его мамой?
Лицо горело так, будто в меня кипятком плеснули.
А она... что будет с ней, когда узнает, что я вовсе не его невеста, что из-за меня он сейчас покалеченный и слепой? Вот перед ней — особенно стыдно, аж затошнило, и ноги стали подгибаться от слабости. Да и перед Николаем тоже. Он очень хороший.
Может, сбежать? Уйти потихоньку, пока она не видит? Но нет, это будет совсем уж малодушно и трусливо. Я должна хотя бы извиниться перед ней...
— Мамуля, ну всё, всё... — Столько нежности сквозило в его голосе. — Не плачь. Я скоро домой приеду. Всё хорошо будет.
А она кивала, но никак не могла остановиться.
Я тихонько выскользнула из палаты, подошла к сестринскому посту, попросила накапать успокоительное. Потом вернулась, протянула стакан Надежде Ивановне.
— Спасибо, Зоенька, — пробормотала она, взяв его дрожащей рукой.
Его лицо тотчас застыло.
— Зоенька? — переспросил он.
Ну всё, вздохнула я обреченно, сейчас начнется. Меня тоже затрясло как в лихорадке.
— Бедный мой... всхлипнула Надежда Ивановна. — Ну, ничего, скоро будешь всё видеть. Зоенька, ты говорила уже сегодня с врачом? Спрашивала про операцию?
У меня нашлось сил лишь на то, чтобы кивнуть.
— Вы с ней знакомы? нахмурился Алексей.
  
— Да. А тебе Зоенька разве не говорила? удивилась Надежда Ивановна.
— Про что? стремительно мрачнея, спросил он.
— Как мы с ней познакомились. Я понимаю, ты сам хотел ее представить. Привести в дом, как положено... Но видишь, как всё сложилось...
— Кого привести в дом? в его словах звучали одновременно недоумение и угрожающие нотки.