Ответный удар (СИ)
— Именно, — я с благодарностью посмотрел на профессора. — А теперь давайте обсудим конкретные показатели для каждого цеха. Кстати, насчет социалистических соревнований…
Я приподнялся, расправил поверх первоначальной схемы еще рулоны бумаги.
— Это один из ключевых вопросов, — я развернул на столе заранее подготовленные схемы. — Предлагаю внедрить совершенно новую систему организации труда.
То, что в будущем назовут стахановской, мысленно добавил я, но вслух продолжил:
— Смотрите: каждый рабочий получает личную норму выработки. Не бригада, не смена, а именно он сам. При этом мы детально разбиваем весь процесс на операции, замеряем время, убираем лишние движения. Передовики будут обучать остальных своим методам.
Величковский заинтересованно подался вперед:
— И каждый сможет увидеть свой личный вклад?
— Именно! — я начал быстро чертить на доске. — Смотрите: вот обычный мартеновский процесс. А теперь разобьем его на элементы. Уберем все непроизводительные движения. Правильно расставим подручных. Четко организуем подачу материалов. Ну, мы это и так уже отработали с системой Гастева. Только теперь ориентироваться будем на личный вклад каждого работника.
— Позвольте! — Сорокин вскочил со стула. — Если так перестроить работу, производительность можно увеличить в несколько раз!
— В три-четыре раза минимум, — я кивнул. — Но теперь каждый рабочий будет точно знать, что и как ему делать. И сколько он лично может дать продукции.
Гришин лихорадочно строчил в блокноте:
— А если организовать обмен опытом между лучшими рабочими? Чтобы они показывали свои приемы другим?
— Обязательно! — я достал еще одну схему. — Создадим специальные инструкторские бригады из передовиков. Будем фиксировать и распространять их методы работы. Организуем техническую учебу прямо у станков.
— Опять революция, только на этот раз уже в организации труда, — задумчиво сказал Величковский и опять нацепил пенсне. — И ведь никаких особых затрат не требует. Только правильная организация и учет работы.
— И что лучше всего, это дает каждому рабочему возможность проявить себя, — добавил я. — Не раствориться в общей массе, а показать, на что он лично способен.
Турчанинов уже делал какие-то расчеты на полях чертежа:
— Если внедрить такую систему в термичке… Да с нашей новой автоматикой… Мы можем утроить выработку!
— Вот именно, — я обвел взглядом загоревшиеся глаза присутствующих. — Что от нас и требуется. Начинаем немедленно. Товарищ Гришин, организуйте учет личных достижений. Сорокин, готовьте инструкции по операциям. Турчанинов, рассчитайте новые нормы.
Стахановское движение, снова мелькнуло в голове. Только на семь лет раньше. И теперь оно родится здесь, на нашем заводе.
За окном уже совсем рассвело. Первая смена спешила к проходной. Где-то в цехах начинали разогреваться мартены.
— Все по местам, товарищи, — я поднялся. — Через час первая оперативка по готовности. Задача ясна?
— Так точно, Леонид Иванович! — Зотов вытянулся по-военному. Остальные согласно закивали.
Когда все вышли, я подошел к окну. Во дворе завода уже кипела работа: подвозили материалы, монтировали новые прожектора для ночных смен. Впереди две недели настоящего сражения за будущее завода.
В дверь заглянул Головачев:
— Леонид Иванович, звонили из наркомата. Орджоникидзе просил докладывать о ходе работ каждые три дня.
Я кивнул. Что ж, тем важнее не подвести Серго. Пора начинать великий аврал.
Кстати, о Серго. И о всех других партийных боссах. Надо согласовать с ними Первомай без Краснова.
Я позвонил сначала Бауману. Посоветоваться. Получил от него добро. Потом Куйбышеву. И наконец, самому Орджоникидзе.
Согласие получил на следующее утро. Я приехал в заводоуправление за час до общего сбора. В кармане уже лежала срочная телеграмма от Орджоникидзе, полученная совсем недавно. За окном только-только занималась заря, а на столе уже дымился третий стакан крепкого чая.
Снова позвонил Бауману.
— Доброе утро, Карл Янович. Вот, послушайте, — я достал из кармана телеграмму. — «В связи с особой важностью оборонного заказа разрешаю временно освободить основной состав рабочих от участия в первомайской демонстрации. На площадь направить только представительскую делегацию. Орджоникидзе».
Бауман помолчал, потом ответил:
— Серьезный документ. Такое разрешение первый раз встречаю.
— Мне еще Куйбышев звонил лично, — я помешал ложечкой остывающий чай. — Подтвердил: партийные органы в курсе. Даже товарищу Сталину докладывали, все согласовали.
— Да, это многое меняет, — Бауман задумчиво помолчал. Потом продолжил: — С таким документом можно работать. Но как объявить рабочим?
— Потому я и звоню вам. Можно попросить вас приехать? Нужна ваша поддержка как представителя райкома.
Бауман решительно сказал:
— Хорошо. Я объясню секретарю партячейки. И лично проведу разъяснительную работу в коллективе. В конце концов, — он слабо улыбнулся, — иногда есть вещи поважнее праздничного шествия.
За окном загудел первый утренний гудок. Скоро начнут собираться начальники цехов. Очередная планерка с подведением итогов работы ночной смены.
Когда все разошлись, я остался один. Но только недолго. Весь день ушел на согласование проволочек и стремительное решение возникающих вопросов. Я и сам не заметил, как проходит время. Только поздно вечером смог выйти, проверить, как идут дела.
Полночный завод жил какой-то особенной, непривычной жизнью.
Мощные прожекторы, установленные по периметру цехов, заливали территорию призрачным белым светом. В их лучах клубился легкий весенний туман, поднимавшийся от недавно оттаявшей земли. Из открытых ворот мартеновского цеха вырывались снопы красноватых отблесков, там шла очередная плавка.
Я медленно шел по заводской территории, привычно отмечая каждую деталь.
Вот у складского корпуса деловито пыхтела небольшая маневровая дрезина. Зотов все-таки успел наладить механизированную подачу материалов по узкоколейке. Рабочие споро перегружали мешки с огнеупорами на вагонетки, которые затем по рельсам отправлялись прямо в цех.
Возле термического цеха расположилась импровизированная столовая. Несколько длинных столов под брезентовым навесом, где хлопотали женщины в белых косынках, разливая по мискам горячий борщ и раскладывая увесистые порции гречневой каши.
— Как дела, Агафья Петровна? — окликнул я свою бывшую экономку, теперь заведующую ночным питанием.
— Справляемся, Леонид Иванович, — она поправила сбившуюся косынку. — Третью смену кормим. Вон, молодежь какая голодная, по две порции просят.
— Давайте, не жалейте продуктов. Работа тяжелая…
Из мартеновского донесся характерный грохот. Новая партия плавки пошла в ковш.
Я поспешил туда. В огромном, заполненном паром пространстве цеха мелькали фигуры рабочих. Над их головами плыл раскаленный ковш с жидкой сталью.
— Леонид Иванович! — ко мне подбежал взмокший Турчанинов. — А мы уже на рекорд идем! Третья бригада Петра Зыкова за смену шесть плавок дала. Такого еще не было!
— Сколько по времени на плавку?
— Пять часов сорок минут! — в голосе инженера звучала гордость. — Они же по новой схеме работают, как утром обсуждали. Все лишние движения убрали, материалы заранее готовят.
К нам подошел сам Зыков, широкоплечий молодой мастер с закопченным, но довольным лицом:
— Товарищ Краснов, мы тут прикинули — можем еще быстрее. Если подручных правильно расставить и завалку по новому методу делать.
— Отлично, Петр! — я крепко пожал его руку. — Только смотри, людей не загони.
— Да что вы, — Зыков усмехнулся. — У нас теперь все по науке. Вон, в красном уголке раскладушки поставили, каждый час пятнадцать минут отдыхаем по графику. Зато как на смену заступаем — каждая минута на счету!
В этот момент по цеху разнесся мелодичный звон, сработала установленная Сорокиным сигнализация, показывающая готовность плавки. Зыков встрепенулся: