Судьба империи (СИ)

Её словно бы не замечали, гвардейцы, пусть и достаточно деликатно, но оттесняли Норову подальше. Вдруг из толпы вышел Бирон и одним взмахом руки приказал гвардейцам отойти от молодой женщины.
Юлиана тут же направилась к герцогу.
— Госпожа Норова, ваш муж… Его действия… чуть было не принесли горе в императорский дворец. Государыня слышать ничего не желает о Норове, — участливым, возможно, даже сострадающим голосом говорил герцог.
  
— Ну как же так? У вас не будет никого более решительного и умелого, кто смог бы сохранить трон! — сказала Юлиана.
— Да что ж ты делаешь? — прошипел герцог. — Ты же и себя губишь, и дитё своё. Будто бы я не понимаю всего… И я благодарен мужу твоему. Но не делай только хуже.
— Герцог, а что это юная особа про трон императорский изрекла? — в полной тишине спросила Анна Иоанновна.
Бирон закрыл глаза. Он явно сожалел, что государыня услышала такие слова. Но… вопреки даже собственной безопасности, герцог сказал:
— Сия милая особа желает вам, Ваше Величество, и престолу российскому долгие лета под вашим мудрым правлением.
Эрнст Иоганн Бирон прекрасно понял, что государыня услышала то, что и прозвучало. Вот таким ответом он намекал любящей царственной женщине, что готов с ней поговорить, и чтобы она не рубила с плеча. Иначе только одно слово императрицы — и даже беременную Юлиану Норову могут отдать под суд. И из-за меньшего судили людей. Опять придется «отрабатывать» Бирону в спальне государыни.
— Поблагодари от меня юную особу. И пусть она ступает домой. Дитя бережёт, — повелела государыня.
Юлиана поняла, что её потуги прямо сейчас спасти мужа ни к чему не приведут. В конце концов, кто такой Александр Лукич Норов, если вопрос стоит о престолонаследии? Для нее, для госпожи Норовой, как оказалось — он ВСЕ. Но для государыни… Один из многих.
Безуспешно пытаясь сдержать поток слёз, Юлиана брела к карете. Задумчивым взглядом её провожал статс-министр Андрей Иванович Остерман. Он нахмурил брови и размышлял. Важный в планах Остермана, Норов, теперь может исчезнуть. И тогда необходимо менять планы. А этого Андрей Иванович не любил.
Прибыв домой, Юлиана, за час выплакав годовую норму осадков, встрепенулась. Она срочно вызвала… именно так — вызвала… всех людей, кто должен быть предан Александру Лукичу.
Были отправлены письма к Нартову, собиралась Юлиана отписать и Демидову. Послание в ближайшее время должен был получить Пётр Иванович Шувалов. Это не говоря о Кашине, Степане, ближайших к бригадиру, командиров.
Более того, Юлиана даже написала Елизавете Петровне. Госпожа Норова верила в то, что если кто-то с её мужем, то должен влюбиться в него без остатка. В этом отношении всех женщин она мерила по себе.
Так что была надежда, что Елизавета Петровна тайно всё-таки любит Норова. А все знали, что в последнее время Елизавету стали всё чаще привечать в императорском дворце. Слово Елизаветы могло бы помочь.
С дочерью Петра Великого при дворе словно бы заигрывали. Государыня давала денег Елизавете Петровне столько, сколько та просила, даже немного сверху. А это были очень большие суммы. Нарядов у царевны становилось все больше. Да и фаворит появился. Вроде был не бедный. Но посол Шетарди не преминул «присосаться» к денежному потому от государыни.
Посадить в крепость Елизавету Петровну было невозможно. С другой же стороны, уже и сама государыня, и некоторые приближённые понимали, что если не будет стабильной передачи власти, то многие взоры обратят своё внимание на дочь Петра Великого. Милость и показная, якобы любовь, сестры Анны к сестре Лизе, должны последнюю оградить от опрометчивых решений.
Так что Юлиане было очень тяжело писать это письмо. Но она готова сделать всё, пойти на сделку хоть с самим дьяволом, лишь бы только её мужа отпустили.
* * *
Сижу за решёткой в темнице сырой… Действительно, вместо моего заточения могло бы быть чуточку лучше. Свет сюда не проникал, само помещение было маленьким, с одной, я бы сказал, походной, кроватью. Да и кормёжка так себе. Правда, один раз пока покормили. Но не стоит ожидать лобстеров и рябчиков с ананасами.
Хлеб хрустел. Но не от того, что был свежий и с пропёкшейся корочкой, а потому что уже черствел. Но предложенная куриная ножка особо даже и не воняла. Вот только была очень маленькой, чтобы говорить о пресыщении.
Я мог сбежать и в тот момент, когда меня везли, и раньше, когда меня арестовывали. Но искренне считал, что мой арест — это какое-то недоразумение. У меня же вроде бы как в приятелях сам всесильный герцог Бирон. Меня сама государыня просила помочь сохранить порядок при передачи власти, если что случится с императрицей. Да и кроме Ушакова ни с кем так, чтобы особо, я не ссорился.
Кто-то всунул ключ в замочную скважину и дважды провернул. Находясь уже который час в полной тишине, этот звук мне резал по ушам. А потом стало больно глазам.
Оказывается, что прямо за дверью было очень ярко от горящих лампад. Ну или, находясь в кромешной темноте, для меня и захудалая свечка показалась бы вспышкой на солнце.
— На выход! — грубо сказал солдат. — Его превосходительство ожидать не любят.
Щурясь от яркого света, борясь с болезненными ощущениями, я попробовал рассмотреть мундир своего конвоира. Сложилось впечатление, что передо мной вовсе не армейский солдат. Ни одного свидетельства о принадлежности, будь то гвардейцам или пехотным частям русской армии, я не увидел.
Поднявшись с лавки, единственного предмета мебели в камере, я направился на выход. Может быть, прямо сейчас и прояснится всё.
Меня повели не куда-то наверх, как я предполагал, а наоборот, в подвалы. Здесь была организована пыточная. Один раз я даже услышал отдалённый крик человека. Но в целом стены Петропавловской крепости обладали поразительной звукоизоляцией.
— Ну что скажете, арестант Норов? — сидя в кресле с победной ухмылкой, спрашивал сам глава Тайной канцелярии розыскных дел Андрей Иванович Ушаков.
Почему-то я особо не удивился присутствию этого человека. Меня даже больше удивляло именно кресло, в котором он сидел. Вокруг сырые стены с осыпавшейся штукатуркой, одна лавка, пошарпанный стол с писчими принадлежностями, и, пожалуй, из мебели всё.
А нет. Ещё лежали на другом столе хирургические инструменты. Вряд ли, конечно, хирургические, но складывалось впечатление, что этими щипцами, ножами, клещами определённые хирургические операции производились. И цель их была, скорее, не в том, чтобы пациент выздоровел, а, напротив, чтобы пациент от всех тех болей, которые могут учинить эти предметы, рассказывал даже то, о чём он никогда не знал.
И вот в такой обстановке светло-серое кресло, достойное дворца.
— Вас это тоже ожидает, Норов, — с улыбкой маньяка произнёс Ушаков, указывая на стол с инструментами.
И куда только делся этот придворный лоск Андрея Ивановича? Где его мудрость, учтивость? Я видел перед собой маньяка.
— Извольте, сударь, объяснить, что здесь происходит! — решительно потребовал я.
Ушаков взбеленился, опёрся на спинку своего кресла, резко поднялся.
— Это ты, дрянь, объяснять мне будешь! — прокричал Ушаков.
— После таких ваших слов, примирения не будет. Или дуэль, или… но не ходить нам по грешной земле вдвоем, — сказал я.
— М-м, — промычали где-то в глубине пыточной.
Она была большая, не чета той камере, в которой меня держали. И здесь очень своеобразно светил свет. Освещалось лишь только пространство, где сидел Ушаков, и рядом с которым стоял я.
Нет, не только я. Сразу пять солдат стояли рядом, и двое из них так и вовсе держали меня на прицеле своих пистолетов.
  
Как-то даже весело стало. Уважают, коль боятся.
— Недосуг мне с вами говорить, Андрей Иванович. Вы либо вопросы задавайте, либо я отправился бы в свои покои, — с вызовом сказал я. — И в таком тоне… Я намерен говорить только лишь потому, чтобы прояснить обстоятельства.
Ушаков мялся. Явно опасался меня напрямую пытать, или обвинять. И это давало почву для размышлений.