"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

— В таком случае, ваше превосходительство, у меня будет личная просьба. Не могли бы вы поспособствовать моему переходу в Отдельный корпус?
— Из гвардии уйдете⁈ — вздернул я брови.
— Да, я все решил для себя. Только боюсь конкурс* не пройду. Слишком велика конкуренция, разве что вы похлопочите.
* * *
Конкурс на переход из армии в жандармы вопреки расхожему мнению был не менее пяти человек на место. Протекционизм осуждался. Фон-Вольский дослужился до генерал-майора Отдельного корпуса жандармов.
  
— Могу я поинтересоваться вашими мотивами, штабс-капитан?
Фон-Вольский вздохнул, покраснел, но решился на признание:
— При взрыве в Зимнем, я бросился искать Государя, чтобы его защитить от возможной атаки. Оставил своих людей. Бестолку простоял у личных покоев, вместо того чтобы вытаскивать раненых или заниматься сменой постов. Мне стыдно.
— Нам свой человек в «охранке» не помешает, — подсказал Дядя Вася.
Я скосил глаза на мертвого Михайлова и протянул фон-Вольскому руку:
— Благодарю за честность. Не стану обещать, что все устрою, но попытаюсь.
* * *
Фонтанка — это не только сердце охранительной системы, но и рассадник либерализма. Вот такой вот кунштюк эпохи великих реформ и зеркало умственного хаоса, в который погрузилась Россия. И не на разных берегах Невы, а бок-о-бок, можно сказать, добрососедски. Главный жандарм Черевин запросто заворачивал с работы на рюмку-другую к графине Левашовой, собиравшей умнейших — но не всех, а тех, кто испытывал брезгливость к официальному Петербургу. А наискосок, через Поцелуев мост, в дом 23, к любовнице министра финансов Абазы, Леночке Нелидовой, рвался весь цвет сановников-либералов. И в обоих салонах между игрой в вист или за поздним ужином только и было разговоров, что о конституции. Не менее серьезные диспуты шли у моей тетушки, графини Адлерберг, такой же любительнице блеснуть «вольнодумством». И «голубые мундиры» из дома 16 не прибегали хватать крамольников за воротник — николаевские времена кончились, на дворе александровские, сановный Петербург в выражениях не стеснялся. И везде меня с нетерпением ждал.
— Генерал! О вас ходят слухи, как о человеке невиданного бесстрашия. Неужели вы совсем не боитесь смерти? — сверкая чудными очами, постоянно спрашивали меня первые столичные красавицы, а также девицы с завидным приданным, но лишь немногим краше Бабы-Бабарихи.
— Когда на Зеленых горах меня задела пуля и я упал, моя первая мысль была: «Ну, брат, твоя песня спета!» — ответил я, лучезарно улыбаясь дочери Милютина.
Елизавета красотой не блистала, но характером в папеньку, меня она выловила на очередном рауте у Абазы.
— Я отправлюсь с вами к текинцам сестрой милосердия! — твердо заявила она.
Знаю я, зачем сии «смолянки» жаждут отчаянных походов — женихов себе ищут.
— В кровище да грязище? Дочка военного министра? — искренне удивился Дядя Вася.
Что тут объяснять? Так принято в обществе.
— Миша, на два слова, — вытащил меня из «розария» баронесс и графинюшек мой старый однополчанин Дохтуров. — Тебе не кажется, что еще немного, и мы дружно полетим тормашками вверх?
— Лично я никуда лететь не собираюсь.
— А коли Россия полетит? И мы с тобой за компанию?
— Вздор! Династии меняются или исчезают, а нации бессмертны.
— Бывали и нации, которые, как таковые, распадались. Но не об этом речь. Дело в том, что, если Россия и уцелеет, мне лично совсем полететь не хочется.
— И не летай, никто не велит. Ты на запад смотри, а не под ноги, как бы оттуда нам всем не прилетело, — раздраженно выкрикнул я.
В душе попеременно, а порой сплетаясь, бушевали два чувства — гнев и раздражение. Гнев понятно, откуда взялся, но сильная досада… Как же все не ко времени — в голове-то все было подчинено подготовке войны с Германией, а тут эти «динамитчики», романтики с подпольных квартир. Мне казалось, что кто-то вцепился в полы шинели и с силой тащил назад, и нет никакой возможности справиться с этим тяготением.
Нет, я уже не тот, кто на Зеленых горах был готов умереть от бессильной тоски. И не тот, кто сбивал кулаки в кровь от обманутого патриотического чувства под Константинополем. И не тот, кто волком выть был готов от унижения Отчизны, ее жертв и ее знамен Берлинским Конгрессом. И уж точно не тот, кто всего лет десять назад шутки ради казнил по всем правилам петуха в Тифлисе. Я уже понял, что политика впилась в меня своими щупальцами и превратила в своего клеврета. Скобелев — это не просто генерал, он сверхгерой, символ, легенда. А это — политика.
— А что ты хотел? Взялся — тяни, генерал!
Мной активно интересовались сильные мира сего. Допускаю, что сперва приглядывались, щупали, как перебирают как приданое невесты опытные свахи, наводили справки, пытаясь понять, серьезный я человек или фанфарон, любитель жеста, красивой фразы и яркого действия. Одно дело — всенародная любовь, и совсем другое — Realpolitik. Сделать Игроком? Использовать в своих целях? Или срочно задвинуть в темный угол, чтоб не отчебучил чего похуже парижской речи?
Так сделать поспешила бы старая власть, люди вроде дипломата Шувалова, отжившие свой век, бессильные извне и внутри страны. Приди к власти либералы, мечтающие переустроить все одним мановением руки, я бы сам сбежал — мне с подобными господами не по пути. Но Бог хранит мою несчастную родину: взошла звезда Лорис-Меликова, вокруг него тут же сплотилась крепкая группа толковых единомышленников, и забрезжил свет в окошке. И все благодаря взрыву в Зимнем дворце. Одиннадцать жертв финляндцев не пропали даром.
В этом я убедился, когда в салон Нелидовой ворвался с хозяйским видом Лорис-Меликов и, подобно комете, оставляя за собой хвост из комплиментов, направился ко мне.
— Нам нужно переговорить, генерал.
Он избавил меня от назойливости паникера Дохтурова и увлек за собой в будуар Нелидовой, где каждая деталь буквально кричала о богатстве министра финансов. К нам тут же присоединился Абаза и его дама сердца, хозяйка салона.
Расселись.
Подали кофе — в этом доме самовары не в почете.
— Ваша принципиальность и решительность, Михаил Дмитриевич, в последних событиях, уничтожение верхушки террористов, включая негодяя Халтурина, произвели впечатление, — начал беседу Лорис-Меликов, отставляя на круглый стол недопитую чашечку. — Не скрою, вы нам импонируете. Но хотелось бы знать, как вы относитесь к либерализации общества, если одновременно мы сохраним сильную власть?
Все ждали моего ответа, но я не спешил. Вместо того, чтобы выкладывать карты на стол, я запустил камень в огород армянина Лорис-Меликова и молдаванина Абазы:
— Где вы видите пределы либерализации, о которой твердят наши конституционалисты? Выскажусь прямо: я не сторонник подобных личностей, людей слабых, иногда злонамеренных. Они всегда сердцем нерусские, ибо вещают о необходимости преобразований в ущерб нашей самобытности.
— О, это просто, мы не болтуны-либералы, — оживился Абаза, нисколько не смущенный моим намёком на нерусские корни. — Я человек дела, таковы же мои друзья. Мы мечтаем избавиться от мелочных стеснений, которые раздражают граждан и унижают власть. Закон! Его следует сделать шире, но исполнять неукоснительно. Только твердое соблюдения закона способно избавить нас от анархии.
Какой из Абазы человек, по городу ходили разные слухи — например, как ловко он устраивал личные дела, занимая государственные посты. Несомненно лишь одно — его баснословное богатство.
  
— Расскажите это, Александр Агеевич, Трепову или Комиссаржевскому в Оренбурге. Один приказывает сечь в тюрьме студента, другой на глазах у всех обирает как липку казаков-старообрядцев и ссылает их в Туркестан. Где наказание? Историю с Треповым замяли, и в него стреляет Засулич. А суд ее оправдывает! Вместо закона имеем приговор, которым общество ответило власти. Как вы с этим намерены бороться?