"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
— Немцев не люблю! — ответил я с усмешкой. — А если говорить без дураков, то мой ответ прост: желаю спасти честь Российской империи!
— Понимаю, — задумчиво протянул Кундухов.
Для него, осетина, понятие чести не было отвлеченным понятием. На Кавказе за оскорбление чести убивали.
— А вы, Муса? Что движет вами?
Бригадный генерал замялся с ответом, огладил двумя руками бороду.
— Я ищу для своего народа новую родину, Ак-паша.
* * *
В чудесном расположении духа я возвращался в гостиницу. Снова и снова перебирал, как бусинки, фрагменты беседы с Кундуховым. Многое осталось недосказанным, в чем-то мы соврали друг другу. Но в чем-то сумели неплохо навести мосты. Например, я подсказал Мусе идею объявить народный сбор денег на борьбу с неверными, когда официально подтвердится намерение Европы подарить Боснию австриякам. Или выпросить через Рашид-пашу картечницы Гатлинга у египетского хедива — у него таковых аж шесть штук. Или раздобыть частный пароход для перевозки добровольцев в черногорский Бар, нагрузив его максимально возможным количеством винчестеров и хотя бы десятком горных орудий.
— Господин генерал! — обратился ко мне портье. — Наверху вас ожидает русские офицеры. Я не осмелился их задерживать.
— Так поступайте и впредь, — милостиво кивнул я и пошел к лестнице, напевая одну и ту же строфу из оперетты «Перикола» Жака Оффенбаха: «я не герой, я не герой…».
В моих комнатах ожидали Кошуба, Николенька и незнакомый мне вольноопределяющийся со знаками различия военного топографа.
— Ваше превосходительство! Я помню, что вы приказали нам молчать о пропаже бриллиантов, — слегка заикаясь, обратился ко мне бледный и взволнованный Ванечка. — Но это дело, столь же деликатное, сколь же бросающее на нас, на все ваше окружение, тень, заставило меня предпринять тайное расследование. И оно увенчалось успехом. Лучше бы я его не затевал.
Он повесил голову и тяжело задышал.
Я вздрогнул.
— Ну же, подпоручик, имейте мужество, сказав «А», сказать «Б»! Кто?
— Подлый вор из нашей ординарческой семьи, ваше превосходительство. Если бы кто-то указал на него, я бы счел подобное обвинение клеветой и вызвал бы обидчика на дуэль. И вдруг это оказалось истинной правдой.
Великая княжна Анастасия Михайловна. Фото 1878 года.
Глава 10
Лев готовится к прыжку
Тайная квартира английской разведки в Константинополе, 12 декабря 1877 года.
Генерал Кундухов недолюбливал этого человека, несмотря на все его заслуги в деле борьбы за свободу Черкесии. Этот холодный взгляд из-под кустистых бровей, эти кривящиеся тонкие губы — от них мурашки пробегали по коже.
Старик Джеймс Александр Лонгварт заработал репутацию безжалостного врага русских. Еще юношей, молодым журналистом, он тайно проник на Кавказ, где провел год, ежесекундно подвергаясь, как шпион, смертельной опасности. Доставлял в Черкесию порох и оружие, был военным инструктором, лично принимал участие в нападениях на крепости урусов. Во время Крымской войны он вернулся — уже как официальное лицо, как консул. Его усилия организовать новый, кавказский театр войны против русских не увенчались успехом. Потом он сражался с ними на дипломатическом поприще — в Сербии, склоняя Белград выбрать руку Лондона, а не Петербурга. Сорок лет он боролся с непомерными амбициями Московии, вредя ей чем только можно. Эти годы личной войны изменили и состарили его раньше времени, наградив его высокой залысиной и жестко очерченными складками от носа к губам.
— Как все прошло, генерал? — проскрежетал Лонгварт, его подагрические пальцы вцепились в отчет Кундухова с такой силой, будто он хотел его разорвать. — Расскажите о ваших впечатлениях, о том, что не доверили бумаге. Что вы думаете о Скобелеве?
Муса внутренне скривился. Его выбешивала зависимость от англичан, от их подачек, от их ушей, торчащих за каждым кустом — особенно, в турецкой армии, — и, сверх того, он собирался сказать то, что Лонгварт, несмотря на проведенные на Кавказе годы, вряд ли поймет.
— Ак-паша — человек чести!
Как он и подозревал, Джемс Александр несогласно закачал головой с аккуратными седыми бачками:
— Скобелев психически нездоров. Наши люди под видом корреспондентов не один раз общались с ним и вынесли именно такое впечатление. Он не просто постоянно бравирует смелостью, но и крайне суеверен, а в частных беседах начинает нести полную околесицу — о переселении душ, о расположении звезд, о пророчествах какого-то шамана, заверившего его в важности белого цвета. С тех пор, говорят, он не расстается с белым мундиром и белым конем. Я говорю это вам для того, чтобы вы поняли, с кем предстоит иметь дело.
Кундухов, неплохо знавший русскую историю, мог бы напомнить английскому шпиону, что генералиссимус Суворов поражал окружающих куда большими чудачествами, но при этом оставался непревзойденным полководцем. Но спорить с Лонгвортом — все равно что, как говорят русские, метать бисер перед свиньями. А дома — там, где он вырос и куда нет возврата — про таких шутили: «Голову осла на стол несли, а она к обрыву катилась».
— Следует ли мне, сэр, понимать ваши слова как одобрение Форин-офисом черкесской экспедиции в Боснию и участие в ней сил, которые соберет Ак-паша? Флот в Проливах и Эгейском море не станет чинить препятствий?
Лонгворт уставился на генерала так, будто хотел просверлить в нем дырку. После долгой паузы он сказал:
— Да, мы решили, что австрийцы не заслуживают легкой прогулки на Балканах. Дай им волю, они до Солоник доберутся. А это уже наша зона интересов. Так что небольшая встряска им не помешает. Чем больше времени, расходов и людских ресурсов они потратят на западные провинции Османской империи, тем лучше. Кроме того, ваши люди усилят мусульманский элемент в Боснии и Герцеговине, особо пострадавший за последние годы. Цените мою откровенность, генерал. Я склонен считать, что успеха вы не добьетесь. Но заработаете нашу признательность.
Глаза Кундухова полыхнули огнем. Он был глубоко несчастен и в экспедиции в Боснию видел чуть ли не последний шанс для своего народа. В его голове странным образом уживались уважение к России и отрицание ее методов управлениях землями горцев, глубокое религиозное чувство и стремление к реформированию ислама. Все это вместе взятое однажды толкнуло его на бегство из России — в Турции он надеялся создать для осетин-мусульман новое сообщество, лишенное прежних архиаческих устоев. Не вышло. Турки вовсе не горели желанием давать черкесам вообще и осетинам, в частности, даже подобие автономии и видели в них лишь воинов на службе у султана. А в Болгарии — даже карателей, точно таких же, какими являлись урусы для горцев на Кавказе. Сам Кундухов неплохо устроился, ему достались и земли, и деньги, и звания, и ордена. Все не то! Его глодал стыд перед своими соотечественниками, перед другими горцами, переживших мухаджирство*.
* * *
Мухаджирство — переселение, в т.ч. насильственное, горцев Кавказа в Османскую империю в 1860-х гг., всех их — даже осетин и чеченцев — на новой родине назывались черкесами.
Потом началась война Турции с Россией. Мелькнула и пропала надежда на возвращение домой на коне победителя. Что теперь ждало черкесов? Новое изгнание? Из Болгарии — точно, туда возврата нету. А Босния… Говорят, ее природа похожа на кавказскую. Высокие лесистые горы, тенистые ущелья, прозрачные быстрые реки… Босния — это мечта найти свою землю обетованную, а ему, почти обанкротившемуся вождю, стать Мусой, который вывел евреев из Египта. Лонгворт отнимал эту надежду, а Скобелев дарил. Какой парадоксальный выверт судьбы. Кисмет!
