"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

— Тише! Зачем так громко на столь щекотливую тему?
— Что уж тут таиться, если весь Петербург только о том и говорит? Династический кризис! Вот увидите, года не пройдет, как Георгия Александровича объявят цесаревичем.
— Это невозможно! Есть же закон!
— У нас закон — воля императора!
— Сделать бастарда наследником? Этого Европа не поймет-с.
— Кто знает, что будет завтра? Не приведи господь, доживем до конституционной монархии…
  
— Типун вам на язык!
Собеседники зашептали еще тише, я слышал лишь отдельные слова, вернее имена — Екатерина Третья, Лорис-Меликов, Скобелев…
Скобелева вам подавай⁈ Так вот он я, получите!
Развернулся и в упор уставился на побелевшие лица. Не знаком я был с этими господами, наверняка штатскими генералами. Замерли ни живы, ни мертвы, с ужасом взирали на меня, проглотив языки. После того как я снес Победоносцева, многим уже казалось, что для меня нет авторитетов и чинов — любой мог попасть под нож. За какие грехи? Был бы человек, а грех найдется, а с этой петербургской сволочью и искать особо не нужно — все в дерьме замазаны. За редким исключением. За редчайшим.
Вот к такому человеку я и собирался. Меня ждал председатель первого среди всех российских судов, Петербургского.
* * * 
Анатолий Федорович Кони, умница и специалист каких поискать, вот уже как три года находился под страшным прессом — ему не могли простить дела Засулич. Выдавливали всеми правдами и неправдами, но он держался. По его словам, «чего ждать остальным, если добровольно, с готовностью и угодливой поспешностью я откажусь от лучшего своего права — от несменяемости, стоит лишь попугать меня неудовольствием высших сфер?» Как по мне, позиция, достойная уважения!
Между тем, меня по секрету просветили, что вины Кони в деле Засулич не усматривается. Болван-прокурор довел до абсурдного решения присяжных — не виновна! Председатель же суда с самого начала предвидел, что выйдет худо и просил вести дело в особом судопроизводстве, главное — чтобы по закону. Но даже для него приговор оказался неожиданностью.
Похожий на старого шкипера, только без трубки, Анатолий Федорович встретил меня без особого восторга. Его некрасивое лицо с резкими чертами было напряжено — я поспешил его успокоить.
— О деле Засулич ни слова. Хочу предложить вам занять пост обер-прокурора по уголовным делам в министерстве юстиции.
Кони опешил.
— Это какая-то уловка? Министр юстиции Набоков делал заходы в этом отношении, но он предлагает мне — специалисту именно по уголовном праву — пост председателя департамента по гражданским делам. Все лишь бы для того, чтобы убрать меня с поста судьи!
Я помотал щекобардами.
— Вовсе иное держу в голове. Мне нужен непредвзятый, действительно независимый суд. Например, над Треповым. Над людьми великого князя Николая Николаевича. А еще мне нужно, чтобы суд над народовольцами не завершился смертной казнью. Ни к чему делать из террористов мучеников. Тем более нужно избежать скандала с повешением женщины, чего доселе никогда у нас не делали, чтобы всякая сволочь в Европе не тыкала в нас пальцем. Хватит с нас того, что следы покушения ведут не в рабочие кварталы, а в дворцы на Неве.
Похоже, сегодня был день потрясений для председателя Петербургского суда, но я нисколько не лукавил. О многом умалчивал, это правда. В частности, о том, что всю мерзкую банду народовольцев намеревался по-тихому сгноить в Алексеевском равелине. Условия там жуткие, быстро передохнут. Осталось придумать, что делать с Перовской. Что же касается «дворцов», это внутрисемейное дело. Пока в России только так — доколе не наступит время конституционной монархии.
— Полагаю, подробностей от вас я не услышу, — осторожно уточнил мой собеседник. — Да и наш разговор не мешало бы ограничить рамками, за которыми открывается изящный способ давления на будущего судью.
Мы рассмеялись. Интересно, он понимает, что диктатура и законность меж собой уживаются слабо? Равно институты самодержавия, которое из диктатуры помещиков превратилось ныне в диктатуру бюрократии самого дурного толка, на которую нужно накинуть узду. В том числе через гласный суд — Кони нужен стране как воздух.
— Если примете мое предложение и возглавите уголовный суд всей России, сможете подобрать на свое место человека, равного вам по степени самоуважения и неподатливости? Особенно, как вы говорите, высшим сферам?
Кони задумался, затарабанил пальцами по столу.
— Я подумаю.
— Данными мне Государем Императором полномочиями, — твердо сказал я, глядя прямо в глаза Анатолию Федоровичу, — имею твердое намерение очистить страну от гнили, разъедающей ее основания, угрожающей самой великой России. К таковым в одинаковой степени отношу как высокопоставленных трутней, так и лиц, жаждущих больших потрясений.
Ответ последовал незамедлительно:
— Я всегда придерживался точки зрения, что суд влияет на народную нравственность и служит проводником народного правосознания.
— А печать?
— Печать есть лишь механический способ воспроизведения мыслей, — усмехнулся судья. — Если мы говорим о ней как о рупоре этих мыслей, то ясно вижу как хорошее, так и дурное. И то, и другое точно также, как и суд, влияют на нравственность в масштабах государства. Клевета и диффамация может произвести самое тяжелое впечатление. Бытует мнение, «лес рубят, щепки летят» — редактор, напечатавший неправду, мог впасть в ложное заблуждение, что преследует общественные цели, мог подумать, что борется со злом и…
— И погубить репутацию невинного государственного деятеля, как случилось с тайным советником Стеклем, нашим послом в Вашингтоне, — продолжил я мысль Кони. — Я давеча справлялся об обстоятельствах продажи Аляски и с удивлением обнаружил, что приписываемая творцам этой сделки пропажа денег есть наглая ложь. Почти все деньги пошли на закупку в Англии железнодорожного оборудования, лично держал в руках финансовые документы. Каждый раз садясь на поезд, нашим согражданам не мешало бы подумать, что до точки назначения их домчит кусочек русской территории, в потере которой они обвиняют несчастного дипломата, вынужденного проживать ныне за границей.
Я не стал, естественно, объяснять Кони причины моего интереса к этой запутанной истории. Личная просьба Дяди Васи, уж очень он негодовал насчет продажи Аляски. Когда все узнал, успокоился и заверил меня, что ничто не мешает нам вовремя подсуетиться и отхватить свой кусок пирога от будущей «золотой лихорадки» в самой северной провинции САСШ.
— Вы хотите привлечь к суду издателей?
— Я хочу добиться от печати выполнения ее предназначения. Вскрывать государственные преступления — этого права ее нельзя лишать ни при каких обстоятельствах. Напротив, ее власть следовало бы расширить, удерживая не в ежовых рукавицах, но наказывая рублем, когда зарвется. Серьезным рублем, — подчеркнул я.
— Иными словами нужен ценз. Свобода печати не должна мешать уголовному судопроизводству, не сеять смуту, не оскорблять нравственность, не призывать к преступлению.
Я удовлетворенно кивнул.
— Именно так. Займетесь разработкой закона о печати? С Лорис-Меликовым уже согласовано.
— Я? — искренне удивился Кони.
— Ну а кто же? На кого мне опираться, если не на самые здоровые начала в русском обществе?
— Благодарю за лестную оценку.
Хорошо поговорили, о многом. Кони явно изменил точку зрения на мою персону. Даже позволил себе осторожно поинтересоваться происходящим на самом верху, уж больно странные и противоречивые слухи ходили.
  
Откровенность откровенностью, но не говорить же судье всея России, что великий князь Владимир Александрович застрелился из того самого револьвера, который я вложил в руку царя на Екатерининском канале. Или о том, что Цесаревич на днях отправится в Туркестан. Когда все узнают, сразу поймут, что это ссылка, как и отъезд великого князя Алексея. Заигрались мальчики в заговорщиков, и отец решил поступить предельно жестко. Одно непонятно: зачем оставшийся не замешанным Павел решил удрать в Париж? Развлекаться?