Попутчик (ЛП)

Моя машина остывала у самой двери, но ехать на такое расстояние не имело смысла. Здания заправки, закусочной и мотеля стояли на широком бетонном пятачке, окружённом ещё более обширной равниной пустых полей. Другие мотели, мимо которых я проезжала, казались необитаемыми — тёмные окна, пустые парковки.
Здесь я чувствовала себя песчинкой. Неужели это и есть свобода — это вселенское ничтожество?
  
Наше уединение дома давало не только иллюзию безопасности. Оно раздувало нашу значимость до небес, принижая всё остальное. На этом пустынном тротуаре, в самой глуши, моя ничтожность проявилась с пугающей ясностью. Никто не знал, что я здесь. Никому не было до этого дела.
Завернув за угол, я увидела, что на заправке не горит свет.
Нахмурившись, потянула дверь — она была заперта. На мгновение меня охватило странное ощущение, будто всё это сон. Будто эта дверь никогда и не открывалась.
Тревога сжала горло, но в следующее мгновение я обернулась и застыла.
Закат.
Он пылал на краю неба симфонией красок: пурпурные, оранжевые, синие тона сливались в ослепительное полотно. Такой красоты не было в нашем маленьком, задымлённом городке, где линию горизонта едва можно было разглядеть за деревьями на заднем дворе. Это небо казалось ненастоящим. Слишком ярким, почти болезненным, будто я всю жизнь прожила в чёрно-белом мире и лишь сейчас обрела зрение.
Я прикрыла глаза ладонью и просто смотрела, затаив дыхание.
Боже правый. Как я могла не замечать этого раньше? Что ещё там есть, за гранью воображения?
Мне захотелось побежать за камерой, но впервые в жизни не было желания ловить этот миг в объектив. Моя зависимость от фотографии коренилась в страхе — я никогда не знала, когда увижу что-то красивое вновь, когда в следующий раз выйду на улицу. Я берегла каждый кадр, тщательно прятала их в цифровых карманах. Но теперь… теперь у меня была целая вечность. Я могла дышать этими красками, чувствовать их кожей.
Громкий, срывающийся смех вырвался у меня из груди — смесь облегчения и восторга.
Повернувшись, я скользнула взглядом по аккуратному ряду фур, припаркованных сбоку.
Их двигатели молчали, ночной воздух был неподвижен. Единственным источником движения был мужчина, прислонившийся к одной из фур.
Тонкая струйка дыма от его сигареты тянулась вверх. Его лицо скрывала тень.
Моя улыбка померкла. Я не видела его выражения, но внутри что-то ёкнуло, сработал глухой сигнал тревоги. Я ощутила его настороженность сквозь показную расслабленность позы.
Его взгляд обжигал кожу. Пока я любовалась закатом, он наблюдал за мной.
Когда он внезапно выпрямился, я вся напряглась. Секунду назад я чувствовала себя свободной, но теперь мамины страхи нахлынули с новой силой, сдавив грудь.
Он подойдёт? Сделает что-то? Нападёт?
До моей комнаты — несколько минут бега. Успею ли?
Но он лишь поднял руку, указав на другую сторону здания. Я нерешительно обошла его и обнаружила другой вход — в закусочную.
Робко помахала ему в знак благодарности. Через мгновение он коротко кивнул в ответ.
Параноик, — отругала я себя.
Закусочная была обшита металлическими панелями в ретро-стиле, похоже, оригинальными. Неровные ставни закрывали зелёные окна, над которыми мигала вывеска «ОТКРЫТО».
Внутри вдоль стен тянулись бирюзовые кабинки и коричневые столики. Официантка за стойкой оторвалась от журнала. Грязно-светлые волосы, темнее моих, были собраны в небрежный пучок. На лице — плотный слой пудры и ярко-алая помада, но глаза были красными и усталыми.
— Слышала, у нас появился постоялец, — сказала она, кивнув в мою сторону. — Первый за год.
Я моргнула. На дворе стоял прохладный апрельский вечер. Если я первая за год, значит, постояльцев не было очень давно.
— А как же все эти водители? — кивнула я в сторону стоянки.
— О, они спят в своих кабинах. Эти их модные кожаные сиденья, наверное, удобнее наших матрасов, набитых бог знает чем.
Она рассмеялась над собственной шуткой, обнажив ровный ряд сероватых зубов.
Я выдавила натянутую улыбку и нырнула в одну из кабинок.
Она подошла с блокнотом и ручкой.
— Таких симпатичных девушек, как ты, мы тут редко видим. Особенно в одиночку. За тобой никто не приглядывает?
Слова прозвучали как обвинение, превратив дежурный комплимент в скрытое предупреждение.
— Я просто проезжаю мимо, — сказала я.
Она фыркнула.
— Как и все мы. Ладно, дорогая, что будешь заказывать?
Под её безучастным взглядом я листала липкие страницы меню, игнорируя исходящий от них запах старого жира. Почему-то еда на завтрак показалась самой безопасной. Я надеялась, что от блинчиков шанс отравиться ниже, чем от стейка.
Приняв заказ, официантка удалилась, а я принялась ждать, нервно постукивая пальцами по виниловой столешнице. Я была на взводе, хотя причин не было. Все были… не то чтобы дружелюбны, но сносны. Я же была чужой. Неужели я всерьёз надеялась подружиться с первыми встречными?
Да, — с грустью призналась я себе. Я отвергла мамин постулат, что все мужчины хотят меня заполучить, но и иллюзий, что все стремятся помочь, не питала. Мне бы не помешало сохранить толику её настороженности. Удалённая придорожная остановка — не место для завязывания прочных связей. Это будет позже. Когда устроюсь на работу.
Нет, даже позже — когда накоплю денег и доберусь до Ниагары.
Тогда я смогу расслабиться.
Когда еду принесли, я с наслаждением вдохнула запах приторно-сладкого сиропа, которым были залиты блинчики.
Мама сказала бы, что от этого зубы сгниют. Но её здесь не было. Мой маленький бунт был приятным и вкусным.
Над дверью звякнул колокольчик. Я подняла глаза.
Вошедший мужчина был в свободной тёмной футболке и облегающих джинсах, подчёркивавших длину ног. Крупный, сильный — и в остальном ничем не примечательный. Он мог быть водителем любой из этих фур, но я знала: это был он. Тот, кто наблюдал.
Тогда его лицо было в тени. Теперь я разглядела квадратную челюсть, потемневшую от щетины, и слегка изогнутые губы. Но даже эти сильные черты бледнели перед его взглядом. Глаза цвета тёмного шоколада, одновременно трагичные и пугающие. Такие глубокие, что в них можно было утонуть. Пугало то, как он смотрел — нагло, по-хозяйски. Будто имел право разглядывать меня — прямо в лицо, а затем скользить вниз, к вырезу платья, изучая каждый изгиб.
Мне вдруг стало не по себе в этом сарафане. Он казался слишком откровенным. Я пожалела, что переоделась. Что хуже — пожалела, что не послушалась маму. Я опустила глаза к тарелке, но аппетит пропал. Желудок сжался в комок вокруг липкой сладкой массы.
Мне хотелось встать и уйти, но официантки не было, а счёт нужно было оплатить.
К тому же, бежать только потому, что на тебя посмотрел мужчина — глупо и по-матерински.
Когда мы ещё выходили в люди, чей-то случайный взгляд в магазине мог заставить её броситься к машине, где она делала дыхательные упражнения, прежде чем умчать нас домой. Я сбежала от этого. Не собиралась возвращаться к этому только из-за мужчины с красивыми, но жуткими глазами.
И всё же это нервировало. Украдкой взглянув на него из-под ресниц, я снова встретила его пристальный взгляд. Он устроился так, чтобы видеть меня прямо. Разве не должен он быть хоть немного скромнее? Но я понятия не имела, что «нормально» в общении с незнакомцами. Поэтому я просто опустила голову и принялась ковырять раскисшие блинчики.
Как только принесут счёт — уйду. Всё просто. Легко для того, кто не параноик. А я не параноик. Это мама, а не я. Я справлюсь.
Когда вышла официантка, она направилась прямиком к его столику. Я рисовала круги в коричневом сиропе, лишь бы не смотреть в их сторону. Разговора я не слышала, но предположила, что он делает заказ.
  
Наконец она подошла к моему столику. Выражение её лица было странным — более сдержанным, почти опасливым. Я не понимала, в чём дело, но нервы в моём переполненном желудке зашевелились.