Грязные игры
В подъезде, как всегда, пахло кошачьей мочой.
И еще - табачным дымом. Оперативник, похожий на бегемота, курил, устроившись на широком подоконнике у лифта. Дым завитками струился над его головой. Он молча передал Седлецкому конверт.
На кухне Мирзоев вскрыл письмо и запел приятным хрипловатым баритоном:
- Письмецо в конверте подожди, не рви, не везет мне в смерти, повезет в любви...
Он отвечал за переписку с Центром. Через минуту Мирзоев расшифровал безобидные приветы от несуществующей тети Маруси:
- Адамяна брать по возможности быстрее. Организовать скрытную доставку в Москву. Подпись - Первый.
Седлецкий в сердцах брякнул чайник на плиту.
- У наших бригадиров семь пятниц на неделе!
Мы зачем сюда ехали, Турсун? Может, я что-то запамятовал?
- Зачем ехали? Перекрыть каналы продажи техники.
- Да! И тем самым перекрыть кислород командарму Ткачеву. А теперь придется брать Адамяна.
Известного в дружеском кругу под кликухой Жопа с Пистолетом... То есть надо полностью менять сценарий. Ну, предположим, возьмем... Канал-то останется! Ткачев по-прежнему будет получать свой доппаек.
- Приказы не обсуждаются, - напомнил Мирзоев. - Ты сам в поезде говорил, что не только наша группа задействована на работе с Отдельной армией. Значит, изменилась ситуация.
Они долго, в полном молчании, пили душистый чай. Южная ночь спустилась с далеких гор. Все тише шумел город, и лишь под окнами время от времени цокали каблуки патрулей - наряды обходили окрестности гостиниц "Ставрополь" и "Эльбрус", превратившихся в офицерские казармы и штабы частей. Вдалеке с шумными хлопками падали иногда на асфальт пустые бутылки. Одна половина квартирантов гостиниц еще составляла планы завтрашних занятий и учений, а другая уже широко, со смаком отдыхала от трудов праведных.
- Барда-ак! - протянул наконец Седлецкий. - Думал ли ты когда-нибудь, Турсун, что доживешь до такого позорного факта в биографии? Чем ты, майор героической Советской Армии, занимаешься? Отлавливаешь, как вредное насекомое, полковника, начальника особого отдела. Полковника, который героическую армию грабит. Барда-ак!
- Извини, - усмехнулся Мирзоев. - Извини, Алексей Дмитриевич, но это факт не моей биографии, а биографии армии. И твоей биографии тоже.
Мы свое дело делаем. Чего остальным от души желаю.
- Ладно, замнем, - вздохнул Седлецкий. - Как будем переправлять Адамяна?
- Как обычно. Бандеролью. Я бы не стал экспериментировать, имея проверенную схему.
Седлецкий пододвинул телефон.
- Иез, - ответили в трубке. - Произносите!
- Привет, дорогой Михаил Сергеевич! Это твой постоянный клиент. Нет желания завтра покататься?
- Хоть на Северный полюс! - засмеялся извозчик "Тойоты".
- Далеко не поедем, обещаю. Нам бы в совхозах помидорчиков приглядеть.
- Нет проблем. Продукта в хозяйствах навалом, сговориться можно на любую партию.
- Подгребай часиков в девять к Нижнему рынку.
- О'кей, шеф! Что брать - плавки или пушку?
- И то, и другое. В дороге все сгодится.
Потом он позвонил в Ростов.
- Нужна бандероль...
- Хорошо. Завтра высылаю на нашу базу в Армавир.
19
"Можно ли опираться на силу дальше? Смею утверждать, что эту политику дальше продолжать нельзя, даже если очень хочется. И вот почему.
Во-первых, отсутствует система государственного и гражданского контроля за силовыми структурами...
Во-вторых, идет мощное разложение силовых структур, и не в силу действия каких-то внешних сил, на что принято ссылаться (западные разведки, пресса, депутаты), а по причине порочности самой системы и ее руководителей...
В-третьих, в новых условиях конфликтов силовые структуры уже оказались неспособными выполнить задачи по их предотвращению и локализации в строго заданных рамках соглашений, если таковые удавалось достичь..."
В. Лопатин.
"Президент и "человек с ружьем",
"Независимая газета",
1992, 17 ноября
С наступлением летних холодов у Акопова резко ухудшилось настроение, хотя он и пытался отвлечься работой в саду. Мелкий дождь, который проливался по утрам и надолго повисал на проводах и деревьях, раскисшая дорога, промозглый ветер... И постоянное ощущение сырости - даже в доме. Все это, конечно, не способствовало душевному комфорту. Но пуще всего донимала скука.
После большого съезда гостей дача Антюфеева опустела. Командарм Ткачев остался в Поваровке один. Изредка он выходил на балкончик, смотрел в хмурое небо и ежился от ветра. Затем исчезал в мансарде. И Акопов записывал одни и те же звуки: звяканье стакана, бульканье и вздохи. Правда, несколько раз по утрам за ним приходила машина. Командарм обряжался в форму и на несколько часов уезжал в Москву - вероятно, какие-то проблемы с передислокацией армии ему приходилось решать самому. Но большую часть суток Ткачев пил на даче. По вечерам он отправлялся гулять, закутавшись в плащ-накидку. За ним в отдалении тенью двигался охранник. Генерал доходил до озера и некоторое время стоял на берегу, нахохлившись, словно больная ворона. Потом возвращался на дачу, и бульканье в подслушивающих устройствах возобновлялось. Акопов ощущал тоску генерала как свою собственную и под этим двойным грузом все больше ненавидел непогоду и Поваровку.
Клетка, понял однажды Акопов. У нас клетка на двоих... Ему захотелось очутиться на жаре, на пути в желтому слепящему горизонту. Захотелось ощутить солнце на обожженных плечах и сладкий запах пустыни - запах цветущей верблюжьей колючки.
И еще захотелось хорошенько выпить и закурить - впервые за несколько последних месяцев...
В то утро стояла обычная промозглая сырость.
Порывистый ветер срывал с яблонь ледяную влагу и с шумом швырял ее в стекла веранды. По крыше стучали обломанные сучья. Вдали над полем вставала иссиня-черная туча, медленно и неумолимо закрывая все небо.
- Как бы снег не пошел, - озабоченно сказала Людмила, поправляя перед зеркалом капюшон серой куртки. - Или град... Редиску побьет.
Акопов ничего не ответил. Набросив на плечи байковое одеяло, он читал свою астрологическую книгу "Звезды говорят", бездумно пробегая взглядом по плохо оттиснутым строчкам.