Сломанный меч (ЛП)

Нигде в мире заснеженные горы вдали не вздымаются так прекрасно и величественно, как здесь хребты Ливана. Зато в Иерусалиме мне не понравилось. Это великий и славный город, и его прокуратор Копоний был ко мне весьма благосклонен, но живет там странный народ — я их не понимал. У этих иудеев в головах какие-то унаследованные предписания, и они только и смотрят друг за другом: пекутся не о правильной, доброй жизни, а о мелочных правилах. Порой даже смешно, как они отравляют друг другу жизнь. Даже ребенок рассудил бы разумнее, чем они. Впрочем, однажды я стал свидетелем того, как юный мальчик изрядно отчитал знатнейших жрецов и ученых иерусалимских... Не утомляет ли тебя, король, мой рассказ?
  
— Рассказывай, Офилий, дай нам узнать нравы и обычаи далеких народов, — поощрил король живого рассказчика.
— Тому пять лет, как Иерусалим в весенние праздники наполнился несметными толпами паломников. Я смешался с ними, но поднятая пыль, жара, давка и толкотня людей и мулов загнали меня в укрытие в храм. Там была прохлада, но и народу полно. Я протолкался вперед и вижу: иудеи проводят свое религиозное собрание. Посредине стоял на скамье какой-то худенький мальчик. Одет он был бедно, по-деревенски, но видели бы вы, какие у него были глаза! Они так горели и пылали, как у нас у поэта, когда он борется за лавровый венок. И как этот паренек говорил! Ничуть не смущался, смело отвечал на все вопросы присутствующих ученых мужей и не давал сбить себя с толку их уловками и ловушками. Мне он очень понравился, я послушал немного.
Мальчик как раз говорил, что нечего им грозить ему пальцем за то, что он сорвал в нужде две фиги. Он оправдывался, что не ел с утра и сделал это лишь с голоду. «Вы, набожные жрецы, — восклицал отрок, — предпочли бы видеть, как я упаду от слабости, нежели уступили бы мне эти две фиги. Вы думаете, что бог, дающий рост всякому плоду, оскорблен моим поступком и спокойно смотрел бы, как я погибаю от голода под смоковницей? Вы сыты, а потому грозите голодному карой божьей и своей! Но бог — это добрый отец, который ласково печется о своих детях, даже если они бедны, как камешек в пустыне...»
«Мы-то знаем лучше всех, кто божий, а кто нет! — прервали мальчика ученые законники. — Бог говорит лишь с нами, а ты должен нас слушать!»
Но отрок защищался бесстрашно: «Всякий добрый человек — сын Авраама, и вы ничем не лучше! Все люди равны, все братья, и вы возноситесь не по праву. Никто не стоит к богу ближе...»
Хаззан, старейшина того собрания, возмущенный дерзостью мальчика, ударил кулаком по ларю со священными книгами и закричал: «Стало быть, и такой мытарь, такой самаритянин и раб был бы нашим братом, был бы как мы, избранники божьи?»
«Да, как вы сказали! И горе вам, что вы этого не признаете! Вы соблюдаете закон божий лишь напоказ людям, но сердца ваши тверды, холодны и бога не знают».
Тут поднялся против отважного мальчика громкий ропот. Присутствующие кричали на него, ругали и угрожали.
В эту суматоху вошла какая-то бедная женщина, видимо, паломница издалека, и воскликнула:
«Вот, сын мой, здесь ты! Как мы тебя обыскались!»
А мальчик сказал матери:
«Зачем вы меня искали? Разве вы меня не знаете и не ведали, что я всегда там, где нужно бичевать ложь и преследовать лицемеров?»
Женщина не поняла его слов и упрекнула:
«Не подобает отрокам выступать против мудрых».
На это он ей ответил:
«Должно это сказать, истину нужно явить! Если я буду молчать, возопиют камни!»
Мать взяла мальчика за руку и повела из храма. Все расступались, давая ей пройти. Смелое поведение отрока снискало в собрании признание и восхищение, хотя многие были возмущены тем, что незрелый мальчишка поучает старых толкователей закона.
Я тоже вышел. Перед храмом на ступенях сидел отец того мальчика, видимо, крестьянин, работник или ремесленник. Оба родителя уговаривали мальчика больше не сердить жрецов, фарисеев и законников: мол, господа хоть и любят проповедовать людям религию, но им и в голову не придет вести себя по ней с бедняками.
«Но почему мы, бедные, нищие и презираемые, должны молчать и кланяться этим напыщенным лицемерам? — снова отозвался мальчик. — Если религия, то по-настоящему! Разделить богатство, жить по-братски...»
«Парень, оставь это, иначе однажды плохо кончишь! Мир и людей не переделаешь», — закончил разговор отец и отвязал ослика от дерева.
Я смотрел им вслед, пока они не затерялись в толпе.
Этот паренек мне понравился. Будь он солдатом, наверняка шел бы смело к своей цели — даже на смерть! Поверьте, будь этот мальчик из знатной семьи, мы бы наверняка о нем еще услышали, не только в Сирии, но и в Риме! В таком отроке растет дух твердой воинственности. Он бы смог однажды сражаться за идею...
Валерий Офилий, весь разгоряченный рассказом, отер пот со лба и сделал глубокий глоток.
— Да, смелые, бесстрашные люди нужны! — добавил Маробод. — Кто стоит за свои убеждения даже против всех — тот герой, пусть это даже юноша или бедняк.
— Даже если бы он проповедовал восстание, светлый король? — смело спросил Фабий, уже слегка захмелевший от вина.
— Да, даже тогда! — подтвердил король серьезно.
— А у нас таких отдают львам или распинают — верно, Офилий? — рассмеялся Фабий.
Маробод встал.
Римские послы были отпущены.
***
И вот дело дошло до битвы между Марободом и Арминием.
Еще до того как войска построились, случилось следующее:
Отряд Моймира возвращался из разведки за провиантом и наткнулся на большую толпу вооруженных людей Арминия. Передние ряды несли лиственные ветви. Моймир вышел из укрытия, тоже с ивовым прутом в руке. Спросил, что означает их поход. Ответили, что хотят перейти в лагерь Маробода.
Моймир со своим отрядом присоединился к ним и повел в лагерь. Гонцом он заранее возвестил о прибытии. В стане Моймир привел вождя отряда с несколькими знатными воинами к королю.
— Ты сын Ванека! — сразу узнал его Маробод. — Ну говори, что принес!
Моймир рассказал и указал на предводителя чужого отряда.
— Кто из вас вождь? — спросил король.
Вышел статный муж высокого роста, с рыжеватой бородой. Коровьи рога, укрепленные на шлеме, придавали ему свирепый вид. Руки он все время держал на эфесе меча.
— Я Ингвиомер! — гордо произнес он и огляделся, чтобы увидеть впечатление, которое произведет его имя.
Едва ли кто из присутствующих, кроме Маробода, знал это имя, славное среди западногерманских племен.
— Дядя Арминия? — удивленно воскликнул король.
— Тот самый, как ты и сказал, — подтвердил вопрос Маробода Ингвиомер. — Невыносима гордыня Арминия, и мне невмоготу сражаться в его строю. Вот мой меч, предлагаю тебе, король, его службу!
Ингвиомер обнажил меч, взялся обеими руками за клинок и эфес и с поклоном подал его Марободу.
Маробод, явно обрадованный ценным подкреплением отряда Ингвиомера, благосклонно принял предложенный меч, взмахнул им и снова вложил в руки Ингвиомера.
— Возвращаю тебе меч, храбрый Ингвиомер. Обнажи его для героических деяний своего отряда!
Ингвиомер вложил меч в ножны.
Маробод обнял его и расцеловал в обе щеки.
— Могу сказать тебе, Маробод, что я не одинок среди князей германских, — поведал еще бородатый Ингвиомер, — кто отказал Арминию в службе. Это славный Сегест, который предпочел уйти из Германии за Рейн, нежели знаться с Арминием. Это Флав, доблестный брат Арминия, который был оскорблен и теперь просит помощи у римлян на Рейне, чтобы сражаться против Арминия. Истинно, скоро Арминий будет в пыли молить о мире!
Прибытие Ингвиомера и принесенные им вести вызвали немалое волнение в королевской дружине. Партия верных Марободу значительно укрепилась.
  
Маробод сердечно простился с Ингвиомером и, уверенный в победе, до самой ночи держал совет со своими военачальниками о грядущей битве.
Когда совет близился к концу и все вожди уже, по обычаю, присягнули королю на мече в верности, привели какую-то старуху с колючим взглядом. Говорили, что это известная вещунья.